Коллекционеры душ - Мария Борисова

Я чуть замедлила шаг, чтобы было проще сосредоточиться, и остановила время.

Элихана всегда морщилась, когда я так говорила: остановить время. Потому что времени, дескать, никакого нет. В мире происходит всё и сразу. Мы вертимся в огромном колесе, все наши фигуры в каждый момент жизни, а я просто вставляю в это колесо палку.

Но я точно знаю: время есть. Я его чувствую, когда колдую. Когда вижу поток, который проходит через всё и всех; мир замирает, люди застывают, беспомощные и странно красивые — как бабочки в чердачных паутинах. А поток течёт — вокруг них и сквозь них. Двигаться через него так же тяжело, как пересекать вброд полноводную реку. Но мне, как правило, много двигаться и не нужно. Что-то переставить с места на место, что-то выбросить.

Или сбежать, как сейчас.

Несколько шагов в вязком воздухе, подёрнутом лёгкой подвижной рябью — таким предстаёт предо мной замедляющийся поток времени — и меня уже не догонишь. Там, где обычный горожанин увидит старую железную дверь с массивным навесным замком, я увижу лазейку на свободу, потому что с одного беглого взгляда способна отличить замок-обманку. Спины играющих в чехарду детей складываются для меня в легко преодолимый барьер и заодно в препятствие для преследователя, а собачья будка и узенький карниз — в лестницу на крышу.

Трабастан — мой город. Город моих лишений и удач, моих страхов и надежд, моих унижений и триумфов. Мы с ним отлично чувствуем друг друга, и я знаю, что всегда могу рассчитывать на его помощь. Элихана говорила, что единственный магический дар, который во мне можно развить — это дар управления временем. Но она ошибалась, поскольку то, что происходит между мной и Трабастаном — тоже в некоторым роде магия, и я не сомневаюсь, что преуспела бы в ней, если бы задалась такой целью. Вот сейчас, например: этот район изменился почти до неузнаваемости за последние годы, а я бегу словно по нитке, бесстрашно ныряя в незнакомую подворотню, где должно быть хотя бы одно разбитое или (вдруг?) распахнутое окно. Хотя бы одно… ну же, город, не подведи!

И город не подводит. Ветхая пристройка, где прислуга местных богатеев хранит разнообразный инвентарь, ждёт меня с одной распростёртой створкой. Мне этого вполне достаточно. Тело, несмотря на шестилетний перерыв, работает безотказно; пустая бочка из-под смолы падает только тогда, когда я отталкиваюсь ступнёй от её края, взлетая к подоконнику. Один нелёгкий, но всё-таки успешный рывок — и вот я уже спрыгиваю в пыльную полутьму сарая, на тот застигнутый полосой света кусочек пола, где не лежит никаких инструментов. Повезло!

Преисполненная ликованием, я шепчу главную молитву всех беспризорников: «Благодарю тебя за то, что хранишь меня, святой Трабастан. Храни меня и впредь». После уроков Элиханы я знаю, что святого Трабастана никогда не существовало ни в одной религии, не говоря уже о реальной истории, но хуже молитва от этого не стала.

Я достаю из-за пазухи заветную шкатулку, поглаживаю медовые пластинки янтаря, разделённые стальными перемычками. Шкатулка пустая; она ценна сама по себе. По словам Развежа, заказчик обещал отвалить кругленькую сумму даже за шкатулку без янтаря, и двойную цену — если все пластинки будут целы. Значит, его интересует то, что под пластинками. Я слышала о таких штуках: знающий человек может найти под ними информацию об огромном наследстве или кладе. Но это уже не моя история. Шкатулка — не более чем дань моему босоногому прошлому, а заодно Развежу, который однажды спас мне жизнь. И я не забуду этого, пока не сойдёт ошейник шрама с моей шеи. А он никогда не сойдёт.

Я сую шкатулку обратно за пазуху, застёгиваю пуговицы куртки и поправляю шарф. В этом году весна выдалась на удивление тёплая, её уже вполне можно назвать летом, несмотря на календарь — но куртка и шарф сегодня нужны мне для маскировки. Снимаю приметную тёмно-зелёную кепку, пытаюсь пригладить волосы. Обычно я их собираю и перевязываю какими-нибудь лоскутками в разных местах, чтобы не мешали, но распустить иногда тоже бывает полезно. Чтобы, если что, запомнили волосы — а не меня. Вообще волосы всегда были практически единственной моей драгоценностью: доходящие до пояса пряди цвета медной проволоки. В детстве я гордо носила немудрёную кличку Рыжик. Правда, тогда и стрижка у меня была покороче. Развеж не должен был меня узнать; но с другой стороны, хорошо, что узнал. У меня появилась возможность отдать долг. Не весь, конечно, частично. Весь я отдам только когда спасу Развежа от смерти, и то не факт.

И вот я в толпе куда-то спешащих трабастанцев. Уже не бегу, подстраиваюсь под их торопливый шаг. Стараюсь дышать ровнее, смотрю себе под ноги. Я знаю, что охранник магазина ни за что не поймает меня теперь. И не потому, что на эту работу берут одних дураков — боги знают, среди охранников попадаются непозволительно сметливые люди! Но разглядеть в муравейнике одного конкретного муравья невозможно. Даже если бы я была в кепке: таких тут хватает, в кепках. Трабастан — вообще город кепок. Лёгких, льняных — в тёплое время года, тёплых — в холодное. Но зелёных всё-таки мало: в основном, серые и коричневые, под цвет большинства домов.

Я уже представляю, как отдаю шкатулку Развежу и возвращаюсь мыслями к тому, что буду делать после этой встречи — но тут меня хватают за локоть. Крепко, бесцеремонно.

Я с удивлением смотрю на высокого щёголя с аккуратными усами цвета соломы. А тот смотрит на меня из-под серого цилиндра и тихо говорит:

— У вас за пазухой лежит вещь, очень ценная для того, кого вы не знаете.

* * *

Так он и сказал, клянусь! «Вещь, ценная для того, кого вы не знаете». Эта фраза так изумила меня, что я даже не успела придумать подходящий ответ, вроде «Я как раз ему несу, просили передать!». Просто стояла и смотрела на франта, выловившего меня из уютного трабастанского моря.

Надо сказать, что подобных людей редко встретишь расхаживающими по улицам. Особенно по таким многолюдным, как Левеева Перспектива. Они предпочитают прогуливаться в парках или по набережным каналов, а скопление горожан привыкли преодолевать в экипажах. Я знаю множество человек, у которых зачесались бы руки залезть этому типу в карман после одного только беглого