Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Copyright © by Ramil Khalikov / Рамиль Халиков

Литературный редактор Дарья Ивановская

Корректоры: Дарья Ивановская, Роман Назаров

Оформление обложки: Ангелина Анищенкова

* * *

1.

— Вы?!

Стерлигов сдавленно ахнул, отступил назад, как бы приглашая войти, но взирая на визитершу все же с опасливостью. Замялась перед порогом, стояла, с облегчением понимая — он сейчас один. Один, потому что даже не попытался взглянуть назад, в комнаты мастерской, — как взглянул бы любой мужчина, когда в жилище — другая. Выйдя из ступора, хозяин заторопился, запричитал:

— Да заходите же, заходите скорее! Господи! Как вы меня нашли?!

Шагнула вперед. Чертыхаясь, он возился с дверьми, в которых заклинил засов — простое, надежное приспособление, заевшее именно сейчас. Но вот лязгнул металл, отгородив их от остального мира. Марина смело к нему повернулась, посмотрела в глаза, увидела саму себя в его жадном, боязливом взгляде: легкое, не по погоде, голубое пальто, уже расстегнутое. Распущенные волосы — шапочку сняла еще в парадной, на лестнице, когда, выворачивая голову ввысь, считала ступеньки к его дверям. Стараясь быть непринужденной в голосе, сказала:

— С Новым годом вас, Владимир Васильевич!

— С Новым, душенька, с Новым!

Смотрел на Марину все еще с опаской — но ведь она уже здесь. Обменявшись новогодними пожеланиями, они неловко соприкоснулись щеками — и в груди ее занялся огненный шар. Торопливо отвернувшись, с показной лихостью попыталась было скинуть пальто, но застряла в рукаве; он ринулся помогать — слабо отнекиваясь, все же принимала помощь, и принимала с наслаждением… Когда руки мастера скользнули по плечам, вздрогнула — с тонкой струной блаженства, но и отчаяния одновременно: понимала, вышло случайно.

В записной книжке адрес его мастерской был вписан под нейтральную «М» — Мастер. Буква «С» здесь казалась странной — старый друг семьи, знавший ее с младенчества, он никогда для нее не был, собственно, Стерлиговым. Внести же запись под литеру «Л» — любовь — у нее, конечно, не хватило бы духу.

Этот адрес давно жег страницы блокнота, тлел под твердой корочкой обложки — когда лежал на столе, по правую руку, она могла смотреть на него долго, пристально. Почти запретные улица, дом, квартира — место его сокровенного одиночества. Комнаты, в которые он не звал никого и никогда. Прийти сюда было невозможно, только — ворваться.

И вот она здесь, здесь.

Пройдя в помещение, заваленное холстами, сидели в трудном молчании. Украдкой посматривала на властное, очерченное жесткими линиями лицо. Так странно видеть было его растерянным — робела перед ним в аудитории, но сейчас роли словно бы поменялись, и власть обрела уже она.

Решилась, наконец:

— Не могу объяснить, почему оказалась в это время, здесь… Не приглашена, а вот сижу же. Впрочем, держите шампанское…

И отдала ему бутылку с фольгой, которую крепче, чем нужно, все это время сжимала в руках. И когда передавала, свело вдруг пальцы в каком-то спазме, и был странный момент, когда они словно боролись за зеленый сосуд. Когда же отпустила, будто оборвалась нить, державшая в напряжении все это время; она почувствовала себя расслабленной, сердце билось размеренно, готовое к безжалостной правде — не щадящей ни его, ни себя. И тогда решилась не медлить. Хозяин принялся открывать праздничный напиток, и Марина сказала:

— А впрочем, нет, могу… Знаю, зачем пришла. В вашем лексиконе есть словечко — предзнание. Позвольте, использую…

И снова все сжалось от страха. Он же хмыкнул, пока еще не понимая, что сейчас произойдет, сноровисто, по-мужски, раскручивая проволоку, которой было перехвачено серебряное горло бутылки:

— Предзнание?

Слегка коснувшись ладонями щек — они и в самом деле горели, — пристально вглядываясь в его руки, вертящие бутыль, Марина заговорила взволнованно:

— Да. Вчера, сегодня утром у меня возникло это самое ощущение. А причина — новогоднее празднество, кажется, все пошло от него… Люди ликуют и вот веселись со всеми, так нет… Из года в год, в последних днях декабря, со мной происходит вот что: проявляется какое-то звериное чувство хода времени. И жутко от ощущения спрессованности часов на годовых рубежах. От той невероятной легкости, с которой одна цифра меняет другую… Чувствовать это невыносимо. И жить в этих днях — невыносимо. Ты понимаешь, что должна вырваться из заклятого круга, должна, наконец, что-то предпринять — немедля, сейчас… А люди готовятся перейти эту грань. Почти ликуют. И ты чувствуешь, как нарастает новогодний гул, и, кажется, должна праздновать, идти куда-то вместе со всеми. Не могу. Будто они уйдут сейчас за границу года, а я останусь.

Сделала паузу, взглянула на него уже с отчаянием, но он молчал.

— И еще это страшное ощущение — будто задыхаешься. Будто в комнате надышали, будто воздуха, отпущенного мне на год — не хватило. И не хватило всего-то на несколько дней. И я чувствую в груди — стеснение и горечь последнего глотка… И вот еще что — воздуха не хватает, а ты не боишься смерти. Ты будто ждешь ее, и думать об этом совсем не страшно — только пустота в голове.

— Где вы встречали Новый год?

Перебил вдруг с тревогой, руки замедлились — он вглядывался сейчас в нее, как врач, до которого уже начинает доходить диагноз пациента.

— Дома. Неважно. Будто бы и не встречала. И знаете, что хуже всего? Вот грянул молодой год, а чувство спертости в груди не прошло. Обычно январь как новый воздух. Но не сейчас. Не прошло — впервые, наверное, в моей жизни. Нет этого чувства обновления. Я просто лежала пластом на постели. И вдруг возникла мысль… Мысль, отчетливая, ясная, выжигающая изнутри, требующая действия. Вспомнилось, что каждый год, в красное число, вы выходите вместо отдыха на работу, вот так, с самого утра, и трудитесь в своей мастерской. Все доедают новогодние яства, а вы работаете, работаете… Вспомнились ваши слова — как важны первые дни месяца, эти неторопливые, безмолвные начальные часы, символически задающие тон всему, что будет потом. И что для вас, может быть, это лучшее время в году. Вы, как мальчишка, ждете своего чуда — именно в эти часы, а не во тьме новогодней ночи… — Она повысила тон голоса, он почти зазвенел. — Ясно узрела лицо ваше, руки, как встаете к мольберту в одинокой своей мастерской… И поняла, что должна вас немедленно видеть.