Незримый фронт - В. И. Савостьянов

В предлагаемом широкому кругу читателей сборнике воспоминаний освещается героическая борьба советских военнопленных и людей, угнанных гитлеровцами из разных стран Европы, в одном из самых мрачных фашистских застенков — концентрационном лагере Заксенхаузен в 1941–1945 гг.

Авторы воспоминаний, испытавшие ужасы этой «фабрики смерти», рассказывают о чудовищных преступлениях нацистов, совершенных во исполнение гитлеровской программы истребления славянских и других народов. Они рисуют картину гнусных издевательств эсэсовцев над ни в чем не повинными людьми, зверских пыток, перед которыми бледнеют ужасы средневековой инквизиции.

В условиях полного бесправия и абсолютной беззащитности узники ведут самоотверженную борьбу против фашистских палачей, организуют движение Сопротивления, в глубоком подполье готовят вооруженное восстание с целью самоосвобождения. Во главе подпольного центра советских военнопленных становится узник № 46883 — коммунист генерал А. С. Зотов, воспоминаниями которого открывается сборник. На страницах сборника выступают также активисты советского подполья в Заксенхаузене В. Я. Шамин, В. С. Ионов, М. П. Дрождинов, И. С. Потапов, С. А. Зюзьков и Л. И. Никольский.

Вместе с советскими людьми в движении Сопротивления участвовали немцы-антифашисты, чехи, французы, поляки, норвежцы и многие заключенные других стран. На ярких примерах авторы воспоминаний показывают интернациональную солидарность узников в борьбе против фашизма. Из зарубежных участников движения Сопротивления в лагере Заксенхаузен своими воспоминаниями делятся Збигнев Мисевич (Польша) и Рудольф Вундерлих (ГДР).

Сборник подготовлен к изданию секцией бывших военнопленных Советского Комитета ветеранов войны.

СОСТАВИТЕЛЬ В. И. САВОСТЬЯНОВ

Как я попал в Заксенхаузен

На рассвете 22 июня 1941 года тревожно зазвонил телефон. Послышался взволнованный голос командира одного из подразделений дивизии, которой я командовал в то время в Литве:

— С запада движутся танки, товарищ генерал. Их много. Идут без огней.

Я поразился: ведь с Германией у нас мир. Однако надо принимать немедленное решение. И я, приказав дать отпор непрошеным гостям, если они посмеют напасть на наши посты, поспешил к границе.

По дороге шофер моей автомашины был убит, а я, расстреляв все патроны, был схвачен и связан фашистскими солдатами…

Помню первые страшные месяцы в лагерях для военнопленных в Молодечно и Гродно. Помню позднюю осень в офицерском лагере Сувалки, когда меня на допросе не раз спрашивали:

— Так вы будете отвечать наконец, генерал?

— Повторяю, — отвечал я, — ни на один вопрос военного характера отвечать не буду.

— Ну что ж… — грозил контрразведчик. Пеняйте на себя.

Из общего барака я попал в арестантский блок. Это был навес, разделенный колючей проволокой на три секции. В правой находились «административно наказанные», в средней — «политические», среди которых был и я, и в третьей — «юде» (евреи).

В нашей секции на голой земле валялись тридцать избитых, обессиленных командиров. Прижимаясь друг к другу, мы укрывались шинелями от дождя и пронизывающего ветра.

После очередного ночного допроса я не вернулся к моим товарищам. Фашистский офицер с тремя автоматчиками повел меня куда-то за пределы лагеря. Офицер шел впереди до тех пор, пока желтый луч карманного фонаря не выхватил из темноты яму. Приказал снять сапоги.

— Форберайтен![1] — крикнул он автоматчикам.

Стоя на краю ямы, я не мог оторвать взгляд от трех автоматов, направленных мне в грудь. Офицер осветил мне лицо, спросил:

— Может быть, вы передумали, генерал, и дадите показания? Минута на раздумье.

Я молчал.

Офицер, нервно посматривая на секундомер, пожал плечами:

— У вас довольно крепкие нервы, генерал. Посмотрим, не сдадут ли они в будущем. А пока считайте, что мы с вами пошутили…

Утром меня увезли в тюрьму. В открытое, забранное решеткой окно камеры тянуло холодом и вонью помойки. Стены — в пятнах крови.

Вошел солдат с автоматом:

— Раздеться догола!

Раздеваюсь, а сам думаю: «Чем бить и мучить, кончали бы сразу, сволочи». Солдат забрал одежду и вышел.

К вечеру мне возвратили генеральскую форму, насквозь пропахшую карболкой. Вывели за ворота тюрьмы. Через сутки меня в пассажирском поезде в сопровождении эсэсовского офицера и автоматчика привезли в Берлин.

Четыре квадратных метра пола, к стене пристегнута голая деревянная койка, замызганный табурет, высоко вверху крохотное окно, решетка. В этой мрачной камере тюрьмы Шарлоттенбург я просидел без допроса трое суток.

Мучительно тянулись дни. В тоске глядел я на чужое, хмурое небо. Кругом тишина. Лишь иногда ее нарушали гулкие шаги да щелканье каблуков при возгласах «Хайль Гитлер!». Это сменялась тюремная охрана.

На четвертую ночь меня подняли с койки и, проведя по бесконечным коридорам, ввели в просторный, заставленный резной мебелью кабинет. Пахло сигарами и мужскими французскими духами.

За длинным столом, покрытым дорогой скатертью, сидели два человека — пожилой и молодой. Оба в черных штатских костюмах, с красными галстуками, выделявшимися на белоснежных накрахмаленных манишках.

Возле пожилого, в роговых очках, стоял кофейник, рядом с ним, в вазе — свежие румяные булочки. Молодой любезно предложил сесть возле стола, протянул пачку сигарет. Я с наслаждением затянулся.

— Где служили, генерал, чем командовали? — добродушно спросил пожилой, помешивая ложечкой кофе. Молчите? По-прежнему упрямитесь? Ну, надеюсь, вам не придется меня поправлять. Вы командовали дивизией в городке Кальвария. Там ваши красноармейцы были смяты танками генерала Гудериана…

Отворилась дверь. Оба гестаповца вскочили и, браво выбросив вперед правую руку, крикнули в один голос: «Хайль Гитлер!»

В комнату вошел и сел в кресло, услужливо пододвинутое молодым гестаповцем, холеный, лет сорока блондин, с прилизанной шевелюрой и нервными руками.

— Я хотел бы быть кратким, генерал, — обратился он ко мне. — Вы знаете положение на фронтах? Нет, конечно. Давайте взглянем на карту.

Указка — тонкая палочка — забегала между красными и белыми флажками, усеявшими большую настенную карту.

— Москва, как видите, взята, — продолжал блондин. — Ленинград два дня тому назад пал. Наши дивизии победоносно движутся по Украине, они на подступах к Крыму. Скоро вся ваша страна будет у ног великой Германии. Надеюсь, вам это ясно?

— Я не жду для себя ничего хорошего и откровенно заявляю: нет, не ясно, — ответил я.

— Поверьте мне, генерал. Наши успехи блестящи! Вы пять месяцев в плену, за это время мы завоевали на Востоке столько земли, сколько занимают Англия, Франция