Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

— Где помощник командира взвода? — строго проговорил Прохоров, выискивая глазами какого-нибудь бойца с петлицами младшего комсостава.

Коровин шагнул вперёд.

— Старшина Коровин Тихон Степанович, — доложился наш старшина.

— Это весь личный состав?

— Почти весь, товарищ старший лейтенант. Не считая караульных, что в дозоре выставлены.

— Негусто.

— Нам бы сюда гранат да патронов поболе, и провианту! А то в котелках крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой, а желудок периодически похоронный марш играет! — встрял Ванька. — Товарищ новый начальник.

— Безобразие, совсем тут разболтались! Никакой дисциплины! Обращаться по устав! Кто таков?

— Морячок, — растерянно проговорил Ванька и спохватился: — То есть… краснофлотец Семибородов.

Потапов уже как-то отчитывал его за это вот «краснофлотец», но теперь Ваня явно так сказал не из форсу, а просто от удивления. Чтобы ему снова не досталось за то же самое, я вставил:

— А ведь он прав. Надо провести ревизию боезапаса и запросить пополнение припасов.

— Ты опять лезешь не в своё дело, Сотников, — отрезал Прохоров, а после отвернулся от меня к старшине: — Коровин, соберите сведения о боезапасе, об имеющемся оружии, о численности личного состава. И…

Он запнулся, подбирая, что бы ещё сказать поумнее, и чтобы было понятно, кто тут главный.

— И о расходе патронов за последний бой, — негромко подсказал я. — Чтоб знать, на сколько ещё хватит.

Прохоров недовольно зыркнул на меня — мол, без тебя разберусь, — но повторил:

— Все сведения мне на стол… То есть на… Ну, в общем, вы поняли.

И снова посмотрел на меня, и я взгляд выдержал. Он как ни хорохорился первым отвёл глаза.

— Показывайте, где моя комната, — распорядился Прохоров.

— Комната у графьёв, а у нас угол, — тихо хмыкнул Леший.

Бойцы прыснули в кулаки. Прохоров слов не расслышал, но понял, что над ним подшучивают.

— Что за балаган⁈ — рявкнул он. — Вы у меня строевой займётесь! Маршировать у меня будете!

— Товарищ командир, — взмолился Коровин. — Да где ж тут маршировать? Мы ж на передовой.

— На передовой они, — проворчал Прохоров, подходя к окну. — Устроились, как мыши в норе, в крепости этой каменной. Носа не кажете, а люди в окопах сырых под пулями гибнут…

Тишина повисла тяжёлая. Пока ребята чего-нибудь не наговорили, я напустил в голос вежливости и произнёс:

— Я бы на вашем месте, товарищ командир, к окну так близко не подходил, — сказал я. — Снайпер немецкий наш дом пасёт. Враз снимет.

Прохоров дёрнулся и отскочил от окна так резво, что чуть не споткнулся. Бойцы снова захихикали, хоть и сдавленно, а слышно в вечерней тишине.

— Молчать! — побагровел он.

Кто-то давился смехом в кулак, кто-то хрюкнул, не сдержавшись. Нет, не заладилось у нового командира с личным составом, с первой же минуты не пошло.

Оно и понятно. Наши ребята смерти в глаза её черные, пустые смотрели не раз, она у них постоянно за спиной стоит, какой-то миг и ты уже за кромкой, пороху нанюхались на сто жизней вперед, а этот явился сюда чистенький, отглаженный, с командирской скрипучей портупеей — и ну порядки наводить. Не ведал он ещё, как пахнет настоящий бой, когда на тебя прёт серая лавина, зубы крошатся от напряжения и привкус крови на губах, а патронов — на пять минут боя, а потом все в рукопашную и рвать их руками, зубами, в общем всем чем придётся!

«Ну ничего, — подумал я. — Обтешется. Либо мы его обтешем, либо немец живо науку преподаст. В общем жизнь обломает и научит! А не научится, то долго не проживет».

Только вот беда: бумажки строчить, сидя в штабе далеко от передовой, этот хлыщ умел отменно, я уже знал. И военной наукой надо владеть, а то зазря положит людей. А этот ведь дурак дураком! И зла на меня держит, во все стороны брызги летят, через край. С таким надо поаккуратнее, не лезть на рожон попусту. Чую, одно неверное слово — и накатает он на меня какой-нибудь рапорт, что и заслуги не помогут. Поди докажи особистам, что это он — с гнильцой, а не я — предатель…

Я смотрел на этого надутого штабного индюка в габардиновой гимнастерке, и на душе было смутно, неспокойно. Не было печали, купила баба порося. Теперь мой враг не только там, за немецким оптическим прицелом. Теперь он и здесь, под одной со мной крышей. И который из двух опаснее — это как ещё поглядеть. Ловко поданная бумажка бывает хуже выстрела в спину.

Через пять минут вернулся Коровин, ругавшийся, как сапожник, и кипевший, как чайник!

— Старшина, ты чего? — с недоумением посмотрел на него Ванька, — Ни одного слова нормального, одни местоимения, да выражения нецензурные. Ты же лицо Красной армии! Как не стыдно!

Коровин махнул рукой и зашелся пуще прежнего:

— Я ему…! А он…!

Он стоял махал руками и не находил слов.

Я подошел, поймал его руки и спросил:

— Старшина успокойся и объясни, что случилось?

— Я ему говорю, товарищ старший лейтенант, совет вам добрый дам. Вы свою фуражечку на пилотку замените, вместо шинели ватничек наденьте, и на гимнастерке петлицы на защитные замените. И удобнее, и целее будете! А он на меня смотрит как боец на вошь и отвечает, вы старшина лучше хозяйством своим займитесь, а что мне делать и как, я и без советчиков разберусь. А потом так цедит через губу, и вот, что: «Старшина, принесите мне чаю горячего с бутербродом!»

Коровин снова стал подпрыгивать на месте.

— Я ему что денщик в царской армии? Тоже мне его благородие господин поручик!

Ванька удивлено присвистнул:

— Чего чаю горячего? Кто его видел тот чай? И какой на хрен бутерброд, тут корки ржаной рад будешь!

Он подумал и сказал:

— Старшина, давай я ему кипятку отнесу, я тут в углу мышиный помет видел, добавлю для вкуса, он ядрёный, он проймет! Я бы еще и плюнул для полноты вкуса, но не удобно командиру Красной армии в кружку гадить. Вот был бы Рудик! — и он мечтательно зажмурился.

Коровин только огорченно махнул