Тот, кто обещает - Александр Фрост

Восьмого октября Астахов приехал на Тополиную в половине одиннадцатого вечера.

Он ездил туда теперь дважды в неделю — по вторникам и субботам, и это была не осторожность, а привычка, выросшая из осторожности: после августа он перестал оставлять дом без присмотра дольше чем на четыре дня.

Улица спала. В Старой Слободе топили уже вторую неделю, и над крышами стоял тот сладковатый дровяной дым, по которому в детстве было понятно, что осень окончательно пришла.

Он поставил машину у оврага, как всегда, и пошёл к калитке пешком.

И остановился за три дома.

В окне второй комнаты — той, где стеллажи и фальшивая стена, — был свет.

Не отблеск с улицы. Не отражение фонаря. Ровный жёлтый свет лампочки, которую он сам вкручивал в апреле.

Астахов постоял, считая до десяти, и вынул телефон.

Пашка ответил на четвёртом гудке, сонным голосом:

— Ну?

— Ты где?

— Дома. Сплю. Мне в четыре вставать, у меня двор.

— Ты сегодня был на Тополиной?

Пауза.

— Нет, — сказал Пашка, и сон с него слетел мгновенно. — Я в воскресенье был, читал до двух. Уходил — всё запер, стеллаж придвинул. А что?

— Ничего. Спи.

— Брат.

— Спи, Паш.

Астахов убрал телефон и пошёл к калитке.

Дверь в сени была открыта.

Не взломана — открыта: замок висел на одной петле, потому что петлю вырвали вместе с шурупами, и вырвали грубо, монтировкой, и щепки лежали внутри, на полу.

Астахов вошёл, держась стены.

В доме пахло тем же, чем всегда: старой бумагой, сухой известью, холодным кирпичом. И ещё чем-то поверх — сигаретами.

Он не курил и Пашка не курил.

Во второй комнате левый стеллаж был отодвинут. Дверца за фальшивой стеной стояла распахнутой, и снизу, из подвала, шёл свет.

Астахов достал оружие и пошёл вниз.

Ступеней было четырнадцать, кирпичных, узких. Он прошёл их за восемь секунд и на последней остановился.

Все четыре лампы горели.

Стеллажи стояли нетронутые. «Книга родов и обличий» лежала на подставке, закрытая. Картотека — на ящике с железом, ровной стопкой, как он её оставил в субботу.

Между вторым и третьим стеллажом, на кирпичном полу, лежал человек.

Мужчина лет пятидесяти, крупный, в тёмной куртке и в резиновых сапогах. Рядом валялся фонарь — большой, аккумуляторный, с погасшей лампой. В полуметре лежала монтировка.

Астахов подошёл, присел и приложил два пальца к шее.

Ничего.

Он оглядел тело, не трогая: куртка задрана на боку, левая рука откинута, лицо повёрнуто к стене. На виске — тёмное.

Потом он выпрямился и посмотрел на стеллажи.

Двенадцать дедовых тетрадей стояли по годам. Жестянки с медью — на месте. Деревянный ящик с гранёным железом — на месте, и сверху лежала холщовая сумка, в которой Пашка в сентябре принёс сорок три штуки.

Ничего не взято.

Астахов простоял так, наверное, минуты полторы.

Он потом много раз возвращался к этим полутора минутам и всякий раз находил в них одно и то же: он думал не о человеке на полу.

Он думал о девятистах годах записей на трёх стеллажах и о том, что через сорок минут сюда войдут восемь человек с фотоаппаратами.

Потом он достал телефон и набрал дежурную часть.

Первым приехал наряд, вторым — Радченко, третьим — Гринько, четвёртой — Лида Ковач, и Лида, спустившись по кирпичной лестнице, остановилась на последней ступени ровно так же, как двадцать минут назад стоял Астахов.

— Миш, — сказала она. — Это что?

— Это подвал.

— Я вижу, что подвал. — Она обвела фонарём стеллажи. — Тут книг больше, чем в городской библиотеке.

— Это дедово, — сказал Астахов. — Он собирал.

— Что собирал?

— Всё подряд.

Лида посмотрела на него и больше не спрашивала — не потому, что поверила, а потому, что уже работала.

Гринько работал двадцать минут.

— Мужчина, около пятидесяти, — сказал он, поднимаясь. — Смерть наступила часа четыре назад, то есть между семью и восемью вечера. Причина — тупая травма головы, височная область. Один удар.

— Чем?

— Не монтировкой, — сказал Гринько. — Монтировка дала бы другое. Тут поверхность шире и с ребром. Что-нибудь вроде… — он огляделся, — вроде вон того.

Он показал карандашом на угол ящика с железом — тяжёлого, дубового, окованного по углам полосой.

— Он упал?

— Он упал, — сказал Гринько. — Но перед этим его толкнули или ударили, и я вам сейчас не скажу, что именно, потому что не знаю. Я скажу это дня через три.

Он снял очки.

— Астахов. Чей это дом?

— Мой, — сказал Астахов.

В подвале стало заметно тише.

— С какого времени?

— Дед умер три года назад. Оформлено на меня.

— Кто здесь бывает?

— Я. И мой двоюродный брат.

Гринько надел очки и посмотрел на него поверх стёкол — долго, без выражения.

— Идите наверх, — сказал он. — И, Астахов, я вам как старший товарищ: наверх и ни к чему не прикасайтесь. Вам сегодня понадобится очень чистая биография.

До четырёх утра Астахов просидел в сенях на табуретке.

Его не гнали и с ним не разговаривали. Он был хозяин дома, в котором работала опергруппа, и все восемь человек, включая двоих, с которыми он вместе служил шесть лет, обходили его так, как обходят стол посреди прохода.

Радченко присел рядом в третьем часу, с двумя стаканами чая из термоса.

— Держите.

— Спасибо.

— Михаил Сергеевич, я вам скажу, а вы не подумайте, что я лезу. — Участковый подул на чай. — Я вас в этом деле не вижу.

— Спасибо.

— Не за что. Я просто говорю, чтобы вы знали, что я так думаю. И если у меня спросят — я то же самое скажу. — Он помолчал. — Правда, у меня никто не спросит, я участковый.

Они посидели.

— А я тут был, — сказал Радченко.

— Где?

— Здесь. В ноябре прошлого года. — Он показал стаканом на калитку. — Мне из Слободы заявка пришла: на трёх домах кто-то на столбах порезал. У Гринчуков, у Симоненко и вот тут. Я приехал, посмотрел, сфотографировал, написал материал по порче имущества.

Астахов повернул голову.

— На трёх?