Неправильное лицо - Александр Фрост

Дело было не его.

Убийство на Кедрина, сорок, вёл капитан Дробот из второго отдела — сорок один год, восемнадцать лет службы, аккуратный, тяжеловатый, без фантазии и без ошибок.

Астахов услышал про свидетеля случайно, в курилке на лестнице, в конце мая.

— ...и вот этот, с собакой, — говорил Дробот кому-то. — Единственный, кто видел. И знаешь, что он мне на третьем допросе выдал?

— Ну?

— Что у того лицо двигалось.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Дробот. — Я говорю: опишите лицо. Он говорит: не могу. Я говорю: почему? Он говорит: оно было неправильное и оно двигалось.

Кто-то засмеялся.

— Я его к психологу отправил, — сказал Дробот. — Женщина посмотрела, написала: острая реакция на стресс, показания рекомендуется оценивать критически. Всё, свидетеля нет.

Астахов докурил и спустился на второй этаж.

Он просидел у себя двадцать минут, потом встал и пошёл наверх.

— Мне нужны материалы по Кедрина, сорок, — сказал он.

Дробот поднял голову.

— Зачем?

— Посмотреть.

— Астахов, у меня двенадцать суток и ноль. — Дробот отодвинул папку. — Смотри, мне не жалко. Только если ты пришёл учить, то я тебя выслушаю и не сделаю.

— Я не учить.

Он читал полтора часа.

Погибшая: Русанова Оксана Игоревна, тридцати четырёх лет, продавец в сетевом магазине. Найдена в подъезде дома сорок по улице Кедрина, на площадке между первым и вторым этажом, в ночь на двадцать первое мая.

Причина смерти: черепно-мозговая травма от удара тупым предметом. Предмет не найден.

Сумка при ней, кошелёк на месте, телефон на месте.

— Не ограбление, — сказал Астахов.

— Не ограбление, — согласился Дробот. — И не изнасилование, и не бытовуха: она жила одна, мужа нет, сожителя нет, я всё окружение перетряс.

— Долги?

— Ни рубля. У неё зарплата пятьдесят пять и ипотека, которую она платит четыре года без просрочки.

— Враги?

— Дважды писала заявление на соседа сверху, — сказал Дробот. — Он затапливал. Сосед — семидесятилетний дед, лежачий с двадцать третьего года.

Астахов перевернул страницу.

— Расскажи про свидетеля.

Дробот поморщился.

— Гаевой Роман Валентинович, двадцать девять лет, живёт в том же подъезде, четвёртый этаж, — сказал он. — Работает в автосалоне, менеджер. Вышел с собакой в ноль пятьдесят, потому что у него собака старая и просится ночью.

— И?

— И на площадке между первым и вторым он разошёлся с мужчиной, который шёл вниз, — сказал Дробот. — Разминулись в полуметре. Через минуту Гаевой вышел на улицу, обернулся и увидел, что дверь подъезда открыта нараспашку, вернулся и нашёл её.

— Он вызвал?

— Он вызвал, — сказал Дробот. — В ноль пятьдесят три. Всё чётко: адрес, этаж, состояние. Он молодец, он даже не подходил близко.

— А потом?

— А потом начался цирк, — сказал Дробот. — Первый допрос — нормальный. Рост средний, тёмная куртка, капюшон не надет, волосы тёмные. Второй допрос — уже хуже, он начал путаться. А на третий, когда я его посадил с художником, он через сорок минут встал и сказал, что не может.

— Что именно сказал?

Дробот полез в папку.

— Я записал дословно, — сказал он. — Вот: «Я его видел в полуметре под лампой. Я его помню целиком, кроме лица. Лицо было неправильное. Оно шевелилось».

Он положил лист.

— И всё, — сказал Дробот. — Дальше он замкнулся, начал повторять, что он не сумасшедший, и я его отпустил.

Астахов дочитал протокол до конца.

— Он приходил ещё?

— В том-то и дело, — сказал Дробот. — Приходил. Дважды сам. Первый раз принёс какую-то тетрадку, второй раз просто сидел в коридоре два часа, пока я его не выгнал.

— Что за тетрадка?

— Не смотрел, — сказал Дробот. — Астахов, у меня двенадцать суток и ноль. Мне некогда читать тетрадки.

Клименко вызвал его в начале июня.

— Михаил Сергеевич. Кедрина, сорок.

— Слушаю.

— Это дело второго отдела, — сказал подполковник. — Дробот. Вы туда ходите четвёртый раз за две недели.

— Хожу.

— Зачем?

Астахов подумал секунду.

— Свидетель, — сказал он. — Гаевой Роман Валентинович. Дробот его списал как невменяемого, а он вменяемый.

— На основании чего вы это утверждаете?

— На основании того, что он трижды пришёл сам, — сказал Астахов. — Люди с острой реакцией на стресс не ходят в полицию по своей воле три раза. Они прячутся.

Клименко откинулся.

— Хорошо, — сказал он. — Это ответ профессионала, и он мне нравится. Теперь второй вопрос.

— Задавайте.

— Вы ходите к свидетелю по чужому делу вечерами, в нерабочее время, без поручения и без рапорта, — сказал подполковник. — Как это называется?

— Никак, — сказал Астахов. — Это личное время.

— Личное время сотрудника, который знакомится с материалами дела и опрашивает свидетеля, — сказал Клименко. — Михаил Сергеевич, вы понимаете, что если Дробот на вас напишет, я не смогу вас защитить?

— Он не напишет.

— Почему?

— Потому что он у меня в двадцать четвёртом году три недели сидел с висяком по гаражам, а я ему отдал подход, — сказал Астахов. — И потому что он не мразь.

Клименко неожиданно улыбнулся.

— Вот, — сказал он. — Вот теперь я слышу нормальный разговор. Не «личное время», а «я в двадцать четвёртом отдал ему подход».

Он придвинул к себе блокнот.

— Я вам не запрещаю, — сказал он. — Но с сегодняшнего дня всё, что вы делаете по Кедрина, вы делаете по письменному поручению Дробота. Пусть напишет: прошу оказать содействие в работе со свидетелем. Одна строчка.

— Он напишет.

— Вот и хорошо, — сказал Клименко. — Понимаете, зачем мне это?

— Чтобы было в бумаге.

— Чтобы было в бумаге, — сказал подполковник. — Я третий год смотрю, как вы работаете, и у меня к вам ровно одна претензия: у вас половина работы не оставляет следов.

Он поднял глаза.

— Вы отличный сыщик, Михаил Сергеевич, — сказал он. — Но вы работаете так, будто после вас никто не придёт.

— Ты был у Клименко, — сказал Шмелёв, когда он