Кто-то кормит, кто-то ест - Нил Гейман

От автора

Эта история родилась из кошмара, который приснился мне очень давно. Когда мне было лишь чуть за двадцать.

Я люблю смотреть сны. Я знаю, что логика сна отличается от логики повествования, и что редко когда получается сделать из сновидения историю: при пробуждении сон превращается из золота в жухлые листья, из шелка — в разорванную паутину.

И все же есть веши, которые можно забрать с собой из сновидения в явь: настроение, фрагменты, людей или тему. На моей памяти это — единственный раз, когда мне удалось воссоздать сон целиком.

Изначально это был комикс, проиллюстрированный талантливейшим и многогранным художником Марком Бакингемом. Потом я попробовал сделать из этой истории набросок сценария для фильма ужасов в жанре порно-хоррора, который я так никогда и не снял (он назывался «Съеденные: сцены из фильма»). Пару лет назад издатель Стив Джонс спросил, не хочу ли я возродить какую-нибудь из своих несправедливо забытых историй для его антологии «Сдерживай натиск ночи», и я вспомнил про этот рассказ, засучил рукава и засел за компьютер.

Чернильные грибы — это действительно вкусно, но их надо есть сразу, потому что они расплываются в противную вязкую черную жидкость вскоре после того, как их срезали с грибницы. Поэтому их и не продают в магазинах.

* * *

В этой истории все — правда. Постольку-поскольку. Если это имеет значение.

Дело близилось к ночи. Я страшно замерз — в этом городе, где у меня не было права быть. Во всяком случае, в столь позднее время. Не скажу, в каком именно городе. Я опоздал на последний поезд. Спать не хотелось, и я решил прогуляться по улицам вокруг вокзала и поискать круглосуточное кафе. Место, где можно посидеть в тепле.

Вы знаете, что я имею в виду. Вы бывали в подобных местах: название кафе на неоновой рекламе «Пепси» над грязным окном, засохший яичный желток между зубцами всех вилок. Есть не хотелось, но я все же взял тост и стакан маслянистого чая — чтобы меня оставили в покое.

Посетителей было немного, человека два-три. Всеми покинутые, одинокие люди, страдающие бессонницей. Каждый — сам по себе. За отдельным столиком. Сгорбившись над пустой тарелкой. Заляпанные грязью пальто и спецовки, застегнутые на все пуговицы.

Когда я отошел от стойки с подносом в руках, кто-то громко сказал:

— Эй, ты! — Это был мужской голос, и я сразу понял, что он обращался ко мне. — Я тебя знаю. Иди сюда.

Я сделал вид, что не слышу. Я не хотел ни с кем связываться. И уж тем более — с человеком, который бывает в подобных местах.

А потом он назвал мое имя, и я обернулся к нему. Когда тебя называют по имени, выбора не остается.

— Не узнаешь? — спросил он. Я покачал головой. Я не знал этого человека. Если бы знал, я бы точно его не забыл. Такое не забывается. — Это я, — жалобно прошептал он. — Эдди Барроу. Ты меня знаешь.

Теперь, когда он назвал свое имя, я узнал его. Более или менее. В смысле, я знал Эдди Барроу. Мы вместе работали на стройке, лет десять назад, когда я в первый и единственный раз попробовал заняться ручным трудом.

Эдди Барроу был высоким и статным красавцем, с хорошо развитой мускулатурой и ослепительной голливудской улыбкой. До того как устроиться к нам на стройку, он работал в полиции. Иногда он рассказывал мне истории о суровых буднях служителей закона, правдивые истории о преступлении и наказании. Он ушел из полиции, когда у него начались неприятности с начальством. Из-за жены старшего инспектора. У Эдди вечно случались какие-то неприятности из-за женщин. Он им нравился, женщинам.

Когда мы работали на стройке, к нему постоянно ходили женщины. Буквально вешались ему на шею, носили сандвичи и прочие вкусности, окружали вниманием и заботой. Он вообще ничего не делал для того, чтобы нравиться женщинам. Он просто им нравился. Поначалу я наблюдал за ним, чтобы понять, что он делает, и как именно он привлекает женщин, но, повторюсь, он вообще ничего не делал. В конце концов, я решил, что ему и не надо ничего делать. Ему достаточно просто быть. Вот таким: большим, сильным, не очень умным, но зато невероятно красивым.

Но это было десять лет назад.

Человек, сидевший за столиком в полуночном кафе, был отнюдь не красавцем. Тусклые, красные глаза. Опухшие веки. Упертый в столешницу взгляд, полный отчаяния и безысходности. Лицо — серое, бледное. Он похудел, причем похудел очень сильно. Сквозь его сальные волосы проглядывала бледная кожа.

— Что с тобой? — спросил я.

— В каком смысле?

— Как-то ты плохо выглядишь, — сказал я, хотя он выглядел хуже, чем просто «плохо». Он выглядел, как покойник. Эдди Барроу был большим крепким мужчиной. А теперь он как будто усох, превратился в ходячий скелет. Сплошь кожа да кости.

— Да, — сказал он. Или, может быть: «Да?», я не понял. Он помолчал и добавил; — Так бывает со всеми, в конце.

Он указал левой рукой на стул, приглашая меня присесть за его столик. Правую руку он прятал в кармане.

Столик Эдди стоял у окна, и каждый, кто проходил мимо по улице, мог его видеть. Я никогда бы не выбрал такое место. Если бы выбирал сам. Но теперь у меня не осталось выбора. Я уселся напротив Эдди и принялся молча цедить свой чай. Да, я молчал, и, наверное, зря. Может быть, если бы мы заговорили, демоны, терзавшие его изнутри, не прорвались бы наружу. Но я молча пил чай, грея руки о чашку. И он, должно быть, подумал, что раз я молчу, значит, мне хочется выслушать его историю. Значит, мне не все равно. Значит, меня волнуют его проблемы. Но они меня не волновали. Мне хватало своих. Меня совершенно не интересовало, что его довело до такого убогого состояния — пьянство, наркотики или болезнь, — но он начал рассказывать. Он говорил тусклым безжизненным голосом, а я слушал.

— Я приехал сюда пару лет назад, на строительство новой дороги. А потом почему-то остался. Ну, ты знаешь, как это бывает. Снял приличную комнату в старом доме. В переулке рядом с Принс-Риджент-стрит. Комнату на чердаке. Это дом на одну семью, и хозяева жили там же. Сдавали только верхний этаж. Так что жильцов было мало.