Любовь к мёртвой. - Александр Науменко

Любовь к мёртвой.

Петербург, лето Господне 1788-е, стояло во всём своём сыром великолепии. Сквозь утренний туман проглядывали золотые купола, а подмокшие от недавнего дождя булыжники поскрипывали под ногами прохожих.

Афанасий Грицько, сирота и бедняк из слободы Калашниковой, таскал по улицам кипы писчих бумаг для канцелярия тайных розыскных дел. Жалованье малое, зато хлеб насущный давали. Юноша был худ, словно свечной обломок. Глаза большие, вечно голодные, будто ищущие за облаками справедливости.

И было у Афанасия сердце занятою страстью. Полюбил он боярскую дочку Пелагею Модестовну Лихачёву. Девица, жемчуг рослый, кожа белёсая, взор холоден, будто глядела она на всех с высоты ангельских хоров. Лишь изредка могла бросить милостиво-надменное «спасибо», когда тот, трясясь, распахивал перед нею карету. Дворяне захохатывали, лакеи шептали:

— Гляди, как пёс дворовой виляет!

Афанасий, обмерши от стыда, всё равно грезил, воображал, будто небесные фюрели распахнут створки, и Пелагея явится ему в простой строкатой сарафанке, к плечу прижмётся…

Но судьба, как водится, повернула не по сердцу человеческому. В середине ноября по всему городу поползла весть: «Чахотка!» Бедных валили на кладбище кучами, богатых хоронили в мраморе, однако недуг не рассматривал аттестаты знатности. Спустя две недели Пелагея, изнеженная роза, увяла. Статский советник Модест Лихачёв оплакивал единственную дочь, а на Смоленском кладбище серебристый гроб опустился в яму, под траурные рыдания певчих.

Афанасий стоял в стороне, в сереньком кафтане, дрожал, будто парус, и рвал пальцами ворот:

«Жить-то мне теперь почём?»

С той поры шёл к могиле каждый вечер, ставил самодельные свечи, шептал молитвы и убогие стихи о любви.

Однажды, к исходу ноябрьского дня, туман пропитал погост, словно кисельчиво. Луна, тусклая, висела над дубами. Афанасий, как обычно, возжёг свечу у креста Лихачёвой, да вдруг уловил шорох, будто мокрая метёлка шаркнула по плитам. Оглянулся, стоит старуха. Спина горбом, космы седые, глаза желтоватые, словно кошачий свет.

— Что, милок, тоскуешь? — прохрипела она, покачивая медный котелок.

— Чужая печаль, не ваше дело, бабушка, — отвечал он, кутаясь в отрепья.

— Э, да я ж помочь могу. Любицу твою — оживлю. У меня и травки, и козлы жертвенные, и слово тайное есть.

Он ухмыльнулся недоверием, но старость ухватила рукой сморщенной за рукав.

— Бысть у нас на Севере колдовская наука. Надобно отварить вот сие зелье на огне кладбищенском, потом прошептать заклинание: «Живи, чья кровь истыла!» — и выплеснуть меж крестов на землю. Опосля не медли, копай, дабы душу голодом не стянуло обратно.

Сказала, и пропала, будто растаяла в тумане. Лишь котелок, дымясь, остался у ног. Запах вился отвратно-сладкий, как будто сгнившие фиалки с жёлчию кабаньей.

Старыми днями Афанасий сомневался бы, но теперь и рассудок его вышел вон вслед за надеждой. Три ночи он собирал указанные травы. Рваную омелу с Никольского проспекта, болотный тальник, да чью-то кровь, гуще смолы, раздобыл у мясника за пятачок.

На четвёртую ночь развёл костёр меж каменных крестов. Уголья трещали, как суставы мертвеца; котелок вскипал, шлёпая тёмной пеной.

Прошептал Афанасий шёпотом сиплым:

— Живи, чья кровь истыла!

Выплеснул варево на землю у надгробия. Звук был, будто в живот чудищу плеснули. Лопатой стал расчёркивать мерзлую землю. И, о, страшное зрелище! Крышка гроба приоткрылась сама, будто пальцы невидимой руки толкнули. Изнутри выступила белёсая, как ранний иней, ладонь.

Сердце сжалось, но он, по-дурацки ликуя, шептал:

— Пелагея моя, родимая!

Девица всплыла из ямы, как лебедь из мутной воды. Глаза её, прежде васильковые, теперь стеклянистые, блики холодные, губы синее, зимнего неба. Она шевельнула пальцами, ногти длинные, похожие на осколки перламутра.

— Холодно… — прозвенело у неё в груди, будто пустой кувшин.

— Я согрею! — вскричал Афанасий и накинул свой драный кафтан.

В тот же час у церкви забили ночные часы. С небес посыпался снег, будто загробные перья. Афанасий вёл оживлённую невесту по пустынной улице. Прохожие шарахались. В темноте видели лишь белёсый силуэт и бедняка рядом.

А наутро, едва рассветный туман начал редеть над стылыми водами Невы, на Смоленском погосте поднялся крик. Могильщики, пришедшие копать новую яму для почившего от горячки купца, узрели страшное. Могила боярской дочери Пелагеи Лихачёвой была разрыта. Мёрзлые комья земли были раскиданы в беспорядке, а тяжёлая крышка гроба сдвинута набок. Заглянув внутрь с опаской и осенив себя крестным знамением, люди ахнули. Гроб оказался пуст. Атласная обивка изорвана, подушечка сбита, но тела покойной девицы и след простыл.

Весть о святотатстве разлетелась быстрее чумного мора. Сперва она шелестела меж могильных крестов, передаваемая от могильщика к сторожу, от сторожа к пономарю. А уже к полудню весь город гудел, будто растревоженный улей. На торжище, средь запахов квашеной капусты и мороженой рыбы, бабы в платках шептались, прикрывая рты ладонями:

— Слыхали, у Лихачёвых-то дочку из гроба утащили! Говорят, земля сама её выплюнула. Понеже грешница была великая.

— Брешешь, кума! — вторила ей другая, торгующая булками. — То некроманты какие-то окаянные. Надобен им труп девицы для чёрной мессы, чтоб самого Вельзевула вызвать!

В кабаках, где воздух был густ от махорочного дыма и дешёвой сивухи, мужики посуровее толковали.

— Лекари-студенты, не иначе, — стучал по столу кружкой отставной солдат. — Им вечно для своих опытов телеса надобны. Режут их потом да разглядывают, ироды, что там у человека внутри.

— А может, и не лекари, — косился по сторонам какой-нибудь приказный писарь. — Может, то должники статского советника. Не смогли с него взыскать, так у мёртвой дочери отыгрались…

К вечеру слух, обрастая самыми нелепыми подробностями, добрался и до дворянских гостиных. Там, за ломберными столами, под треск восковых свечей, его подавали как пикантное блюдо, заморскую диковинку. Дамы томно обмахивались веерами, а кавалеры, поправляя напудренные парики, с усмешкой строили догадки.

— Ах, mon cher, — говорила какая-нибудь графиня, — говорят, девица та была столь прекрасна, что сама Смерть влюбилась и не пожелала отдавать её земле.

— Полноте, madame! — возражал ей щеголь в шёлковом камзоле. — Я слышал, её похитил таинственный поклонник, который теперь держит её в потаённом склепе, убранном бархатом и розами!

И вот,