Очень Лысые Горы - Мария Кимури

Часть 1

“А не замахнуться ли нам на Вильяма нашего, понимаете, Шекспира?”

"Васенька", — думала она где-то, цепляясь за имя-слово. "Васенька. Котик. Усы, белые же. Чтоб не испачкал. Чтоб не попали. Ну Васенька же…"

Потом Рина открыла все же глаза, как-то вдруг — просто над ней появился белый потолок с лепниной. Высоченный. Точно девятнадцатого века. Или раньше. Куда это ее привезли?

Не, ну, главное, не морг!

Областная на Сумской — бетонные коробки позднесовка. Не то. На Садовой здания модерн, но там глазнюки!

Она похлопала глазами для верности. По меньшей мере, целы оба.

Первая городская. Там, кажется, восемнадцатый век. Слово было красивое такое. Ква… ква… Не помню.

Наверное, это вот оно. Гипсовые лепные ангелочки в верхнем углу трубили в длинные трубы, виноградные листья вокруг. Только какие-то палки вокруг кровати.

Маме надо позвонить. Вот будет истерика…

Васенька, дурень. Хоть бы он убежал. Морда толстая. Выпишут — к себе заберу, если убежал. Взяла бы раньше — сидел бы дома. Не попал бы под прилёт.

…козырек, скотина, обвалился сразу, как грохнуло. Ремонта же требовали, давно…

Она вздрогнула. И заметила, что лежит как-то не так. И вообще полусидит. Главное — почему тихо так?

Поискала глазами капельницу или что-то такое — не было ничего. Зато сбоку взгляд упёрся в складки тяжёлой ткани, бархатной.

Все страньше и страньше.

Над кроватью был балдахин, только завеси раздвинуты полностью.

"Нет, что это за чтоблядь вместо нормальной реанимации, я вам спрашиваю!"

Окна тоже были высокие, с тяжёлыми бархатными шторами. Письменный стол — у окна, чтоб ловить свет. Стены… ткань, что ли? Как в усадьбе какой-то. В музее.

…в старинной кровати с горой подушек, ага.

Подушки разъехались, когда Рина повернулась, она поправила их машинально, и вздрогнула ещё раз. Сперва от белого рукава с дурацкими оборками. Потом, поднеся его к глазам, чтоб рассмотреть, увидела тонкую, бледную кисть руки.

Чужую.

Это было перебором. Очень сильно перебором.

Она не заорала, потому что укусила себя за эту руку. Боль была настоящая. Потом вскочила, заметалась по комнате — чужой, полупустой, скучной, хватаясь за все подряд и путаясь в длинном платье до пола. Шторы, покрывала, письменный стол, холодное дерево, бархат на столе, резное деревянное кресло с подлокотниками у стола, какие-то стулья, деревянный столик у стены с точеными ножками, гладкий, холодный, снова к письменному столу — бумаги в беспорядке, и все от руки написано, книги музейного вида, какие-то маленькие рисунки, портреты… Под пальцами — гладкость рисунков, шершавость толстых переплётов книг. Чернильница на столе. Перья, птичьи, в музейном письменном приборе.

Какая сволочь ее в музей запихнула?

Штраф ведь сдерут. Огромный до жути.

Она распахнула книгу — живот крутануло испугом. Старинный шрифт с ятями и ерами — и новенькие страницы, едва разрезанные… смазанные кое-где, словно свежая печать.

Там стояло закрытое трюмо возле стола. Она раза три мимо проскочила, пока сообразила, что видит. И распахнула — ну, тоже до того как подумала.

Бледная, перепуганная незнакомая девчонка в зеркале, в хламиде до пола и чепце набок, ее добила.

Господи, подумала Рина, только не грешная попаданка. Только не в сраное прошлое! Зубы, зубы чёртовы как теперь лечить?..

Мама, мамочка…

И зарыдала неудержимо, потоком. Ноги ослабели, как чужие, она осела на пол возле проклятого трюмо.

Какие-то женщины и девчонки вбежали в комнату, пытались ее успокоить. Завернули в халат, потом в шерстяную накидку. Принялись поить горячим с запахом валерианки, мяты и ещё чего-то. Она кричала, чтоб они убирались, и тут же послушно пила все, что ей давали. Вскочила, вырвалась, убежала в кровать и зарылась в подушки. Стало холодно даже под одеялом. Потом начало трясти. Слезы катились без остановки.

— Господи, помилуй, бедная Марья Николавна, лихорадка начинается, лихорадка, — повторяла тетка в фартуке и совала ей то слабенький теплый морс, то снова травки. Ей растерли виски — завоняло уксусом.

Рина несколько раз немного собиралась, пытаясь сесть, подумать, присмотреться — и ее срывало обратно в отчаянный плач со стонами. Тело было будто чужим, непослушным, слабым, а ее заперли внутри, как в полном скафандре, и двигали временами без ее участия.

Слезы вот лились беспрерывно сами.

Она послушно выпила несколько ковшиков этих чаев с запахом валерьянки, и конечно, скоро ей захотелось… облегчиться, подходящее к обстановке слово. По первому писку ее под руки отвели в комнатку со столиком с зеркалом, но главное — с сиденьем в углу, под которым прятался большой горшок. Потом снова — слезы фонтаном, горячее питье с запахом валерьянки, теперь с медом и специями, потом снова горшок. Ноги подкашивались от дрожи, даже на тот горшок ее сажали в четыре руки тетка в фартуке и девица в застираном голубом платье.

На третьем кругу за дверью послышался новый голос, мужской, раздраженный. Старческий.

— Что княжна?

— Все рыдает, ваше сиятельство… — ответил испуганный женский.

— Вот же дурость!

Рина пыталась слушать и смотреть — это было как мешки ворочать, сквозь непослушное тело, пронизанное ужасом и дрожью. А закрывая глаза и пытаясь привычно спрятаться внутри — видела падающий от взрыва козырек, и немного то, что потом. Не было сил на два фронта воевать, внутри и снаружи, просто не было.

Не могу больше, вздохнула она. Сдаюсь.

И заплакала — внутри, сама. Что-то вдруг разжалось, и слезы изнутри прошли наружу