Запас прочности - Георгий Георгиевич Халилецкий

Вот уже почти четверть века Георгий Георгиевич Халилецкий живет на Дальнем Востоке. Десять лет служил он на Тихоокеанском флоте: сначала краснофлотцем-артиллеристом, потом офицером — военным журналистом. Семь лет был ответственным секретарем Приморского краевого отделения Союза писателей РСФСР. А с 1957 года работает дальневосточным корреспондентом «Литературной газеты», продолжая писать книги.　

Г. Халилецкий — член Союза писателей с 1947 года. Эта книжка — восемнадцатая на его литературном счету. Большинство книг писателя посвящено морякам: повесть «Большое плавание», историческое повествование «Аврора» уходит в бой», повести «Шторм восемь баллов», «Вижу море!», сборник рассказов «Бухта Громада», книга-путешествие «Берег юности» и другие.

Вот какую историю я услышал недавно. Причем человек, рассказавший ее, предупредил меня, что в ней нет ровно ничего необыкновенного, и я с ним в общем согласен…　

В первых числах ноября посыльное судно «Богатырь» было захвачено льдом близ северного побережья. Вообще-то ранние морозы — не редкость в этих широтах: случалось, что море у берега замерзало еще и в октябре. Залив в одну ночь заковывало в голубую броню, все кругом заметало снегом — а снег тут сухой, колючий, — и начинала кружить-вертеться продутая нордом пурга.　

Но все это бывает не страшно, когда и рыбацкие сейнеры, и суденышки-снабженцы китобойной флотилии, и деревянные посудины гидрографов — все успеют приготовиться к долгой зимовке или просто уберутся восвояси.　

А тут беда обрушилась неожиданно. «Богатырь» возвращался во Владивосток — около месяца он был в плавании, доставлял продукты и почту на отдаленные морские посты, — и вдруг такое несчастье. Именно вдруг, потому что еще накануне прогноз был самым успокаивающим. Лишь позже выяснилось, что с Аляски двигался какой-то зимний циклон и одним своим крылом неожиданно задел эту часть побережья. И лед-то, если правду говорить, образовался не толстый, но «Богатырю» много ли надо. У него богатырского — одно название, данное точно в насмешку.　

Так или иначе, а утром после этого циклона старший лейтенант Кашеваров, командир «Богатыря», собственными глазами увидел, что вокруг корабля — и справа до самого берега, и слева мили на полторы до чистой воды — простирается торосистое ледяное поле.　

Полторы мили — расстояние небольшое, но их нужно было преодолеть. А «Богатырь», старый работяга «Богатырь» с латаной-перелатаной обшивкой и видавшими виды шпангоутами, как ни напрягались его маломощные натруженные машины, как ни пытался он взобраться форштевнем на лед, за полдня не продвинулся ни на вершок.　

— Ну все, — сказал Кашеваров, входя в кают-компанию и потирая озябшие руки. — Видно, придется зимовать.　

Сказал он это полушутя, но все сидевшие за столом вдруг увидели, как фельдшер, молоденький лейтенант медицинской службы Ткачев, побледнел и начал взволнованно комкать салфетку.　

— Как это так зимовать? — растерянно возразил он. — Мне никак зимовать нельзя! — Он помедлил и подтвердил напряженным ломким голосом, в котором чувствовалось отчаяние: — Невозможно мне тут зимовать!　

— Так что ж ты не предупредил? Мы бы в рейс не ходили, — серьезно заметил штурман, старший лейтенант Горелкин, известный в дивизионе острослов и насмешник. — Люди в таких случаях всегда предупреждают.　

В другое время, наверное, посмеялись бы над его репликой, но тут каждый сосредоточенно молчал, испытывая чувство неловкости. У всех на лицах была написана отчужденность. И только помощник командира старший лейтенант Рекемчук, человек прямой до резкости, недовольно заметил:　

— Вы, Горелкин, не всегда понимаете, в каких случаях можно шутить, а когда следует и помолчать. У человека особая причина…　

А Ткачев начал медленно краснеть; лицо его, мальчишеское, округлое, с легким персиковым пушком, медленно, со лба вниз, делалось темно-розовым.　

Все на «Богатыре», от командира до палубного матроса, знали «особую причину» Ткачева: двадцатого ноября во Владивосток должна была приехать невеста фельдшера. Втайне от него офицеры, уже успевшие полюбить лейтенанта, готовили ему свадебный подарок.　

— Виноват, — смутился Горелкин. — Действительно, я не того… Брякнул не подумав.　

— Добро, — сухо заметил Кашеваров. И повернулся к лейтенанту. — Не волнуйтесь, доктор, что-нибудь придумаем. (На вспомогательных судах, где врач по штату не положен, корабельного фельдшера обычно любовно и почтительно называют доктором.)　

Сразу после обеда Кашеваров связался со своей базой; в шестнадцать часов прилетел вертолет с проходившего в открытом море краболова, еще раз подтвердивший, что «Богатырю» до чистой воды дойти без посторонней помощи не удастся.　

Кашеваров вызвал в рубку Ткачева.　

— Вот что, доктор, — начал он и осекся. Он хотел сказать так: «Мы тут, кажется, засели основательно, а у меня есть власть — отпустить вас на этот краболов. Вертолет заберет, и через двое-трое суток вы будете во Владивостоке». Но он посмотрел на лейтенанта и почему-то ничего этого не сказал, а лишь сухо бросил: — Вот что. Матросы выскакивают на палубу одетыми не по форме. Проследите, чтобы не было обмораживаний…　

Ткачев, хотя командир и не добавил больше ни слова, понял, ради чего вызвал его Кашеваров. И в его глазах было сейчас все разом: и затаенная надежда, что командир все-таки примет это решение, и страх, что он его примет…　

— Есть, проследить, — неуверенно ответил лейтенант.　

А летчик сбросил на палубу вымпел с запиской: «Чем еще могу быть полезен?» Кашеваров поднял руки над головой и пожал одной рукой другую: ничем, мол, спасибо и на том, до свидания!　

В семнадцать стало темнеть, к восемнадцати вокруг уже не было видно ни зги. После ужина Кашеваров й Рекемчук, проверив вахтенную службу, спустились в кубрик. Кто-то подал зычную команду «Смирно!», кто-то начал докладывать, но командир корабля жестом остановил доклад и по-домашнему, устало присел к столу.　

— Вот что, друзья мои, — помолчав, негромко сказал он. — Выбраться самостоятельно изо льда корабль не может. Дела наши не то, чтобы плохи, но и не из блестящих. Засели мы крепко.　

— Будем зимовать, товарищ командир? — вполголоса спросил кто-то.　

— Зимовать, конечно, не будем, — возразил Кашеваров. — Ледокол придет. Но не раньше как дней через пятнадцать. Он сейчас занят — выводит караван. Люди со срочным грузом попали в такую же неприятность, как и мы…

— Так что ж, товарищ старший лейтенант, — заговорил старшина рулевых Горобцов. — Надо — значит надо, подождем.　

— Да, подождать-то дело нехитрое, — усмехнулся Кашеваров. — Я не об этом… Видите ли, —