Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская
Мэгги поднималась по лестнице медленно, будто каждый следующий этаж давался ей тяжелее предыдущего, — а ведь она проделывала этот путь сотни раз, обычно не замечая ни ступеней, ни собственной усталости. Её квартира на четвёртом этаже была небольшой, но обжитой: узкая гостиная, совмещённая с рабочим уголком, где на письменном столе громоздились стопки старых газет и черновиков. Крохотная кухня и не менее крохотная спальня, отделённая от гостиной тонкой перегородкой. На стенах — несколько фотографий в рамках, среди которых, чуть покосившись, висел снимок двух сестёр, сделанный ещё в родном Уотервилле штата Мэн, в куда более простые и куда более счастливые времена.
В квартире стояла непривычная тишина. Мэгги машинально щёлкнула выключателем настольной лампы, стянула пальто и повесила его на крючок у двери, а затем долго стояла у окна, глядя на россыпь огней ночного города и совершенно их не замечая. Перед глазами вновь и вновь возникал кабинет Харрингтона. Шеф полиции не сказал практически ничего конкретного — только правильные и обнадёживающие слова, произнесённые с идеально выверенной интонацией сочувствия. Но его взгляд… Холодный. Безжизненный. Так смотрят не на человека, пришедшего просить помощи, а на очередной документ, который необходимо аккуратно подшить и убрать в архив. Мэгги пыталась убедить себя, что просто перенервничала, что несправедливо судить о людях по одному лишь взгляду, брошенному в минуту стресса. Но тревога, засевшая где-то глубоко под рёбрами, никуда не уходила.
Она легла спать в надежде, что усталость возьмёт своё. Сон не приходил. Стоило закрыть глаза, как перед ней возникала Элис — не сегодняшняя взрослая, а совсем ещё маленькая, вечно растрёпанная, с вечно разбитыми коленками девчонка, которая никогда никого не слушала. Мэгги вспомнила, как однажды, в четырнадцать лет, Элис сбежала из дома на целый вечер только потому, что родители запретили ей идти на дискотеку. Как в пятнадцать впервые пропала на несколько суток, а вернулась как ни в чём не бывало, с независимым видом, словно и не заставляла всю семью сходить с ума от беспокойства. Как спорила со взрослыми, бросала колкости направо и налево и искренне верила, что весь мир вращается исключительно вокруг неё. Мэгги вспомнила, сколько раз сама вытаскивала сестру из очередных неприятностей. Прикрывала её перед родителями, придумывала оправдания для учителей, уговаривала не связываться с сомнительными компаниями, а после очередной громкой ссоры плакала в подушку, прекрасно понимая, что завтра всё вновь повторится.
Потом была новая жизнь — Нью-Йорк, университет, работа. Элис тоже перебралась сюда вслед за сестрой. Но однажды между ними будто выросла невидимая стена. Элис всё реже рассказывала о себе, всё чаще появлялась в дорогих нарядах, о происхождении которых предпочитала не распространяться, и каждый раз находила новое, гладко звучащее объяснение своим успехам. Мэгги верила ей. Наверное, потому что очень хотела верить. Сейчас же каждое из этих воспоминаний звучало совершенно иначе — слова соседки, ледяной взгляд Харрингтона, гробовая тишина за дверью квартиры «3Б», — всё это складывалось в одну страшную картину, в которую отчаянно не хотелось верить, но которую становилось всё труднее игнорировать.
Она перевернулась на другой бок. Потом ещё раз. Подушка под щекой понемногу становилась влажной, и лишь спустя какое-то время Мэгги с удивлением осознала, что плачет уже давно. Не потому, что сестра годами её обманывала. Не потому, что жила совершенно другой, скрытой от неё жизнью. Мэгги плакала потому, что где-то в этом необъятном городе сейчас находился единственный по-настоящему родной ей человек. И этот человек, возможно, прямо сейчас зовёт на помощь. А она даже не представляет, где искать.
Перед самым рассветом Мэгги наконец перестала бороться с собственными мыслями. Она села на кровати, обхватила колени руками и долго смотрела на светящийся циферблат будильника на тумбочке. Наконец тихо произнесла в темноту, словно сестра могла её услышать сквозь весь этот огромный город:
— Только дождись меня…
Она ещё не знала, каким именно образом будет искать Элис, но впервые за эту бесконечную ночь Мэгги отчётливо поняла одну простую вещь: если полиция действительно ничего не предпримет, искать сестру придётся ей самой. Она поднялась, умылась ледяной водой, чтобы хоть немного привести опухшие от слёз глаза в порядок, и начала собираться на работу, смутно предчувствуя, что сегодняшний день изменит очень многое.
* * *Редакция «Метрополитан Таймс» занимала три этажа старого делового здания на углу Западной Сорок первой улицы, и жила своей обычной, вечно спешащей жизнью: по длинному общему залу сновали журналисты с гранками в руках, беспрерывно стучали пишущие машинки, кто-то на повышенных тонах спорил с редактором из-за заголовка, кто-то хохотал над очередной городской нелепицей, вычитанной в свежей сводке полицейских протоколов. Под потолком висел плотный сигаретный дым, смешанный с запахом типографской краски и растворимого кофе, который варили здесь же, в огромном закопчённом кофейнике у окна. Для всех вокруг это было самое обычное утро. Для всех, кроме Мэгги, которая практически не спала этой ночью. Она едва успела опуститься за свой стол и вставить чистый лист в машинку, когда из-за приоткрытой двери кабинета в дальнем конце зала раздался громкий, хорошо поставленный голос:
— Салливан! Зайди на минуту!
Кабинет главного редактора отличался от общего зала лишь тем, что был чуть менее шумным и чуть более захламлённым: письменный стол, погребённый под грудами свежих полос, гранок и вчерашних выпусков конкурирующих газет, вешалка с потрёпанным плащом, окно с видом на ряд одинаковых кирпичных домов и одинокий фонарь, едва пробивающийся сквозь туман. За столом восседал Том Пирс — тучный мужчина лет сорока пяти, с вечно закатанными рукавами рубашки и подтяжками, туго натянутыми на объёмном животе. На краю стола, в неизменной коробке, лежала горка пончиков, к которым он то и дело тянулся, продолжая при этом диктовать секретарше правки к завтрашнему номеру. Не дожидаясь, пока Мэгги закроет за собой дверь, он сразу перешёл к делу, не предложив ей даже присесть:
— Салливан, ты хороший журналист, — начал он, не отрываясь от бумаг. — Один из лучших, что у меня есть. Однако в последнее время ты пишешь так, будто сама перестала верить собственным статьям.