Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская
Вдруг Джек осознал, что никогда больше не увидит Хелен. Эта мысль резанула его так внезапно и так глубоко, что он невольно вцепился пальцами в край стойки, ища опору. Хелен, которая сейчас, наверное, сидит одна за кухонным столом в их маленьком доме в Денвере, разговаривая сама с собой за завтраком, как и обещала в то майское утро. Хелен, которая понятия не имеет, что муж, которого она провожала с тем трепетным беспокойством, уже никогда не вернётся домой тем же человеком — если вообще вернётся. Он никогда больше не обнимет её так, как обнимал в то последнее утро на кухне, среди запаха кофе и мокрой денверской земли. Никогда не услышит её музыкального смеха, которым, как ему тогда казалось, будет наслаждаться всю оставшуюся жизнь.
И здесь, в тишине пустого холла, Джека настигла настолько простая и настолько беспощадная мысль, что он чуть не задохнулся от её тяжести: если бы он тогда, в первую же ночь в этом городе, не поддался соблазну, не позволил себе увлечься улыбкой чужой женщины в баре, — ничего из этого просто не произошло бы. Не было бы фотографий в конверте. Не было бы шантажа. Не было бы кабинета Грэйсона и устного согласия, вырванного страхом. Верность — та самая будничная верность, над которой так легко смеяться после третьего бокала виски, — оказалась вовсе не пустым словом из церковной клятвы. Она была единственной надёжной стеной между человеком и пропастью, в которую он мог рухнуть в любую минуту слабости. Джек сам разрушил эту стену — одним пьяным вечером, одним минутным желанием почувствовать себя свободным от собственной семейной жизни, — и теперь расплачивался за эту слабость куда более страшной ценой, чем мог себе представить в самом кошмарном сне.
Как ему выбраться отсюда? Он снова и снова задавал себе этот вопрос, разглядывая в пустой зал — неподвижных охранников у входа, закрытую дверь кабинета Грэйсона в дальнем конце коридора — но ответа не находил. Убежать невозможно: наверху его ждёт полиция, готовая надеть наручники в ту же секунду, когда всё это выплывет наружу, а внизу — только смерть от рук людей, для которых убить человека легче, чем осушить стакан бурбона. Молчать и покорно ждать своей участи он тоже больше не мог — точно не после разговора с Элис и точно не после того, что она рассказала ему шёпотом в своей комнате.
За стеклянным потолком галереи, там, наверху, на Пятой авеню, дождь усилился до настоящего ливня — Джек слышал его безостановочный шум даже здесь, глубоко под землёй, будто сам Нью-Йорк плакал вместе с ним, не в силах ничем помочь. Посетителей в такую погоду не было. Грэйсон так и не вышел из своего кабинета за весь вечер — лишь однажды приоткрыл дверь, чтобы бросить короткое распоряжение проходившему мимо охраннику, и снова скрылся за ней. Джек невольно усмехнулся собственным мыслям. Даже ливень, даже пустой холл, даже отсутствие единого клиента — ничто не могло остановить этот огромный и безупречно отлаженный механизм. Он работал в любую погоду, при любых обстоятельствах, потому что был выстроен не для конкретного вечера, а на долгие годы вперёд.
* * *В начале четвёртого часа утра в галерею вошёл мужчина в дорогом плаще с широкими лацканами, безукоризненно сидевшем на его атлетичной фигуре. Он держался с той непринуждённой уверенностью, которая отличает людей, привыкших входить в любую дверь без стука. Лениво перекатывая во рту жевательную резинку, он по-приятельски кивнул охранникам у входа, словно заглядывал сюда далеко не в первый раз.
Джек несколько секунд разглядывал его из-за стойки, стараясь понять, откуда ему знакомо это лицо — уверенное, надменное, с той нарочитой аккуратностью в укладке волос, которая выдаёт человека, привыкшего подолгу любоваться собственным отражением. И тут его осенило: газета. Совсем недавно, ещё до всех этих событий, он мельком просматривал свежий выпуск в номере отеля «Астор» и наткнулся на большую статью с фотографией — молодой лейтенант полиции Нью-Йорка, раскрывший громкое ограбление ювелирного магазина на Мэдисон-авеню. Одна из самых перспективных фигур в управлении, писали газетчики. Образец честности и профессионализма для целого поколения молодых офицеров. Фрэнк Мэллори. Тот самый человек, чья фотография ещё несколько недель назад символизировала для всего города надежду на честный закон, сейчас неспешно приближался к стойке подпольного борделя с видом завсегдатая, явившегося за привычным вечерним развлечением.
— Ключ, — бросил Мэллори, останавливаясь перед Джеком и даже не потрудившись поздороваться.
— Какую комнату, сэр? — спросил Джек, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри у него всё похолодело от одной лишь мысли о том, что могло скрываться за этим лаконичным запросом.
— Рыжую, — Мэллори чуть скривил губы в подобии улыбки. — Она ведь у вас новенькая, не так ли?
Джек молча протянул ключ, чувствуя, как в груди тяжело сжимается сердце. Комната. Рыжая. Элис. Он прекрасно понимал, что ничего не может изменить, что любая попытка вмешаться закончится для него в лучшем случае избиением, а в худшем — куда более скорой расправой, чем та, которая уготована в будущем. Оставалось лишь стоять за стойкой, механически перебирая страницы учётной книги, и ждать. Каждая минута тянулась мучительно долго, будто время намеренно замедляло свой ход, чтобы продлить бессильную пытку.
Спустя, как показалось Джеку, целую вечность, дверь снова открылась, и Мэллори вышел в коридор с тем же невозмутимым спокойствием, с каким входил, — поправляя воротник плаща и продолжая лениво жевать резинку, словно только что завершил самую обыкновенную деловую встречу, а не покинул комнату испуганной пленницы. Он неторопливо подошёл к стойке.
— Проводи меня к мистеру Грэйсону, — произнёс он тоном, в котором не было ни капли просьбы — только отработанная уверенность человека, давно знающего дорогу, но сохраняющего видимость соблюдения формальностей.
Джек молча вышел из-за стойки и повёл его через коридор — мимо всё тех же железных дверей и могильной