Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

Подошли тихо из переулка, огни у входа в гостиницу были погашены, дверь оказалась не на запоре. Открыли ее так, чтобы можно было просунуть руку, это позволило одному из жандармов изловчиться и придержать дверной колокольчик. Швейцар, снявши ливрею, спал на атласном диване прямо у двери, а портье – за стойкой на кушетке. Все было мирно и покойно, только швейцар негромко похрапывал.

Сначала разбудили швейцара, предварительно зажав ему рот рукой. Глядя в его полные ужаса глаза, Зинковский приложил палец к своим губам. Швейцар кивнул. Руку убрали. Объяснили, что и кто, разбудили портье.

– В каком нумере у тебя карусельщики проживают? – спросил у перепуганного спросонья приказчика Трауэршван.

– В двадцать восьмом, в шелковом, – вытирая рот тыльной стороной руки, ответил приказчик.

– Они у себя?

– У себя, где же им еще быть в такую рань…

– Хорошо! – кивнул шеф жандармов. – А скажи мне, братец, к братьям кто-нибудь приходил?

– Когда?

– Да хоть когда, – прошипел Александр Генрихович.

– Нет, к ним никто не ходит. – Портье уже стал приходить в себя, понял, что лично ему никакой угрозы от жандармов нет, и про себя порадовался этому обстоятельству.

– Хорошо-хорошо… Ты вот что, – полковник замолчал, окинул взглядом фойе гостиницы, затем поглядел на Зинковского, на молчаливых жандармов, стоящих в ожидании, потом перевел взгляд снова на портье. – В двадцать восьмом номере, говоришь… – Приказчик кивнул. – Может статься так, что мы там дверь сломаем…

– Зачем? – Удивление прямо брызнуло из глаз портье, он вскочил с кушетки, звонко ударив босыми ступнями в пол.

– Так нам к ним в номер попасть надо, – стал объяснять полковник. – А как мы это сделаем, если дверь заперта?

– Постучите, они вам и откроют. – Удивления в глазах приказчика стало меньше, но полностью оно не ушло.

– Постучать – это, конечно, выход, – едва заметно улыбаясь, согласился шеф жандармов. – Но мы не хотим их будить…

– Ну вы же, когда дверь сломаете, все равно их разбудите… – мягко возражал портье, ему ох как не хотелось, чтобы ломали дверь, да к тому же такую богатую, как в шелковом номере. Жандармам-то что, какой с них спрос? Они сломали и пошли к себе, а ему потом отдувайся перед хозяином, объясняй, а то и вовсе денежки за починку платить придется…

Полковнику Трауэршвану была понятна печаль приказчика, но нарушить свои же правила он не мог. Видя, что поломки дверей не избежать, портье еще раз попытался переубедить шефа жандармов:

– А если эта…

– Что? – улыбнулся тонкими бледными губами Трауэршван, он был уже готов отклонить любое его предложение.

– Если ключом открыть? Вы их и не разбудите, и войдете тихо, а потом как гаркнете у кого-нибудь из двоих над самым ухом! Это будет пострашнее!

– А что? – почесывая пальцем правую скулу, задумался Александр Генрихович. – Идея! У тебя и ключи есть?

– Конечно! – кивнул портье. – Такое правило! У каждого номера есть запасной ключ, называется он – дубликат. На всякий случай держим, мало ли что с постояльцем, удар хватит, например, а он заперся и никак в комнату не попасть. Но мы, сказать по правде, никогда дубликатами не пользовались.

Трауэршван сразу же согласился с предложением приказчика, но пока только в мыслях, сначала ему для вида нужно было подумать, походить, скрипя сапогами, вдоль стойки и только после этого сказать:

– Хорошо, так и сделаем, давай ключ.

Забегая несколько вперед, скажем, что в то раннее утро удача была не на стороне жандармов, и из всего того, что им приписывала инструкция, они ничего сделать не смогли.

Портье привел их на второй этаж, шепотом указывая, куда сворачивать, куда ступать, чтобы не скрипели половицы.

– Открывай, – тихо приказал ему Трауэршван, когда они оказались у номера двадцать восемь и были оголены сабли да вынуты из кобур наганы. Портье аккуратно отодвинул ключевину и вставил ключ в замочную скважину, попытался его провернуть, но ключ не двигался. Приказчик сделал несколько попыток, все безрезультатно.

– Может быть, ключ не тот? – тихим голосом предположил Зинковский.

– Ну как не тот? – сдержанно возмутился портье и показал штаб-офицеру висящую на ключе бирку, на которой была выведена цифра 28. Потом он принялся крутить ключ в другую сторону, и тот, поддавшись, провернулся. – Не заперто у них, – сказал, поясняя, приказчик. Зинковский сразу же накрыл руку портье своей и оттеснил от двери.

– Они никогда не запирают дверь? – приблизившись почти к самому уху приказчика, спросил Трауэршван.

Тот задумался, поводил из стороны в сторону рукой с ключом.

– Я не знаю, никогда не случалось к ним в такой час ходить. Может быть, запираются, а может быть, и нет!

После этого открытия кривая настроения полковника Трауэршвана пошла вниз, да и жандармы с оголенными саблями тоже опустили руки. Они стояли вдоль стены и ждали приказа. Почему-то всем казалось, что шеф жандармов отменит вторжение в номер. Но не таков был Александр Генрихович. Он решил, что если с выламыванием двери у них ничего не вышло, то с ранней побудкой Человековых все получится. Нужно только тихо войти и так же тихо пробраться к кроватям братьев.

– Дверь скрипит? – спросил он у портье.

– Нет! Мы за этим следим, петли смазываем постоянно. Может быть, в каких других номерах скрипят, а в шелковых – точно нет.

– Хорошо! – кивнул Трауэршван и велел портье возвращаться на свое рабочее место, мол, мы теперь здесь сами. После того как приказчик ушел, полковник жестом велел жандармам заходить.

В номере их всех ждала еще одна неприятная неожиданность.

У Анисима Федоровича Сверчкова была одна не очень подходящая для следователя особенность. Из-за нее в судебной управе некоторые называли его Одноглазым. За спиной, конечно. Сверчков был следователем одной версии: если ему что-то втемяшивалось в голову, то это было навсегда и все иное решительно отметалось. Прочие его коллеги по ремеслу были куда более гибкими и всегда рассматривали несколько вариантов. С точки зрения Анисима Федоровича, этот разумный подход был пустой тратой времени.

Вот и сейчас Сверчков был уверен, что полицмейстера убили, только чтобы завладеть его золотыми зубами. Версия была незатейливой, но, как и любил следователь, привлекательно простой.

Да и что мудрить? Тут же все понятно! Есть же пропавшая с места преступления голова с золотыми зубами. Нужно еще упомянуть о том, что Сверчков отдал предпочтение именно убийству из-за золотых зубов, потому что сам очень любил