Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов

Первая ночь декабря выдалась на редкость морозной, но бесснежной. Вместо снега продрогшую землю покрыл тонкий слой инея, на котором чётко различались следы беглецов. Стояла холодная, прозрачная тишина, и в её стеклянном пространстве даже слабое позвякивание железа, малейшее соприкосновение двух металлических поверхностей разносилось по всей округе сигналом тревоги над ночными улицами, пустынными перекрёстками и сизыми бульварами большого приволжского города, окутанного ползучей ледяной мглой.

Опережаемые собственными тенями, беглецы двигались вдоль высокой, бесконечной серо-бетонной стены. Их было двое, и они передвигались так быстро, что казались призраками: едва позади остался последний фонарь, как их силуэты растворились в темноте и об их присутствии можно было догадаться лишь по скрипу шагов по побелевшей от инея земле.

Бывают тёплые ночи, как где-нибудь в Крыму ранней осенью, на берегу моря; бывают ночи городские, наэлектризованные шумом праздника, гулянья; а бывают тихие, ясные, неимоверно ласковые ночи где-нибудь в деревянном загородном доме, на заимке в лесу или в уютной квартире, когда воздух пронизан любовью и нежностью. Но эта ночь в замёрзшем городе была всего лишь мглистой зимней ночью, и светофоры на улицах уже ни для кого были не указ, даже для густого тумана, ползущего на красный свет сквозь плотную синь, как ватный тампон по окровавленной ране.

Улица, как и стена, тоже казалась бесконечной. В самом конце, где, по логике, высокая стена тюрьмы образовывала угол, беглецы услышали глухое эхо и на секунду замерли, выдыхая синхронные облачка пара. Потом переглянулись, чтобы подбодрить друг друга (медлить было нельзя) — и возобновили бег. И только тогда тишину проре́зал ужасный звериный рёв, но забиваемое животное было стальным: это наконец взвыла тюремная сирена. Окрестные жители, должно быть, привыкли к этому резкому звуку, потому что лишь в редких окнах снова вспыхнул свет.

Следующая улица, расположенная перпендикулярно тюремному зданию, была такой узкой, что парковаться на ней можно было только с одной стороны. Она была застроена низкими зданиями послевоенных времён, среди которых два-три ветхих дома подлежали слому. По правую сторону мирно спали автомашины. Все, кроме одной. В лицо бегущим вспыхнули габаритные огни бежевого авто, и тотчас же зафырчал мотор. Испуганная кошка выскочила из мусорного бака. Если точнее, то цвет машины скорее был грязно-бежевым. А человека, сидевшего внутри и включившего зажигание, можно было назвать скорее моложавым, чем молодым. Волосы коротко пострижены неумелой рукой, брови сердито вздёрнуты, возможно, с рождения. Сейчас в его настороженно застывшем взгляде лихорадка тревоги смешивалась с неким более смутным, но угадываемым чувством. Взгляд человека, которому недолгое существование на этой земле нечасто дарило минуты расслабления или передышки. Это было видно по тому, как он смотрел в зеркале заднего вида на двух бегущих мужчин, которым осталось преодолеть всего несколько метров. Повернув голову назад, водитель с такой силой сжимал руль, что, казалось, выпусти он его из рук — и руль отвалится.

Оба беглеца почти одновременно распахнули двери машины, и моложавый человек без звука передвинулся на место пассажира. Словно сговорившись заранее, старший из беглецов, тип лет пятидесяти с лицом, по-крестьянски изрезанным морщинами, на котором чужими казались многое повидавшие карие глаза, забрался на заднее сиденье, тогда как другой, крепыш, намного моложе, уселся за руль. Он был внушительного телосложения, но взгляд его излучал такую кротость, которую не способны сломить ни пребывание в тюрьме, ни другие удары судьбы. Со спины оба были очень похожи друг на друга: одинаковые стриженые затылки, одинаковые куртки из чёрной бумазеи, одинаковые тюремные штаны. Дверцы машины хлопнули. Никто не проронил ни слова. Грязно-бежевая машина съехала с тротуара и нырнула в серо-голубую мглу. Двумя улицами позади, где-то в стенах тюрьмы, надрывалась сирена, адресуя свой возмущённый, надсадный и жалкий вой чёрному небу и далёким звёздам.

* * *

Совсем в другом месте, километрах в двадцати от города, в промежутке между умирающей деревушкой и элитным посёлком, в шикарном нуворишеском доме усадебного типа, стоящем особняком в окружении вековых лип, ночь была абсолютно безмятежной. В мягкой темноте комнаты ярко-красные цифры электронных часов показывали четверть пятого. Мужчина проснулся, когда море ещё не обнажило снившийся пляж. То ли в Сочи, то ли в Греции. Дважды в неделю ему снился один и тот же сон: полуденное море, блики солнца на воде, потом вечернее море в магический миг, когда волны разбиваются о набережную, превращаясь в блестящую пыль, и тогда моря почти не слышно. Во всяком случае он не слышал его в своем сне, потому что шум брызг заглушала музыка, автором и слушателем которой одновременно был он сам. Зачем-то каждый раз перед самым пробуждением эту музыку перекрывали монотонный звон колокола и свист хорошо знакомых порывов пронзительного ветра.

Мужчина снова взглянул на часы, ещё раз ощутил ночную прохладу комнаты и тихонько приподнялся на локтях. Женщина тихо лежала рядом и казалась спящей. Но когда он приподнялся ещё немного, уже решив вставать, она вдруг резко повернулась к нему лицом и с ловкостью, которая всякий раз его восхищала и удивляла, обвила его руками, как будто удерживая. Замерев на несколько секунд в таком положении, они образовали клубок нежности, в котором два дыхания легко сливались в неповторимой гармонии. Наконец он попытался как можно аккуратнее выскользнуть из её рук, выбирая между необходимостью вставать и желанием смотреть, как она спит рядышком, вздыхая во сне, словно маленькая девочка. Он предпочёл считать её спящей и поэтому не стал зажигать свет, ориентируясь по огненным цифрам часов и прислушиваясь к биению своего сердца, опять ставшему ровным после тревожного сна. Но спящая не хотела его так просто отпускать. Они всегда спали на боку, лицом друг к другу, во всяком случае так засыпали, но когда он просыпался среди ночи, то поворачивался к ней спиной, как если бы испытывал потребность во сне побыть наедине с собой, исключив жену на несколько часов из своего пространства. Вряд ли можно было найти лучший пример равновесия в любви, привязанности и абсолютного доверия, чем союз, образуемый Адамом и Верой. Её инстинктивные движения в полусне были зна́ком бесконечного доверия, поиском защиты, как если бы подсознательно она боялась остаться в постели, ставшей вдруг слишком большой для неё одной. И это тоже было доказательством того, что даже во сне она не могла обойтись без присутствия человека, с которым уже давно делила свою жизнь.

Адам