Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон
Была еще и соседка, которая утверждала, что Эймюндюр ей угрожал. Конрауд не сомневался, что ее страхи вполне оправданы, учитывая, что она живет чуть ли не дверь в дверь с таким типом. Закончив беседу с Эймюндюром, он зашел и к ней, чтобы посоветовать немедленно вызывать полицию, если только ее буйный сосед начнет проявлять агрессию. Женщина ответила, что обращалась в полицию уже дважды, но никакой реакции со стороны стражей порядка не последовало, поэтому она решила как можно скорее подыскать себе другое жилье.
Машины двигались с черепашьей скоростью. Миновав наконец поворот, он увидел мигающие фары патрульного автомобиля и понял, что причиной пробки стала авария. «Хорошо бы без пострадавших», — подумал Конрауд, продвигаясь на несколько метров вперед.
Эймюндюр сообщил ему, что куклу отдали молодому человеку, который обнаружил Нанну, с тем чтобы он ее выбросил.
— Лейвюру? — спросил Конрауд.
— Не знаю, как его звали, — ответил Эймюндюр. — И понятия не имею, зачем он приходил в барак. Но если не ошибаюсь, отец говорил, что она сама — мать Нанны, я имею в виду — захотела с ним встретиться. Зачем ей это вообще понадобилось?
— И его попросили выбросить куклу?
— Да.
— Вы говорили, что однажды видели, как Нанна открутила у куклы голову и спрятала внутри какой-то свой рисунок…
— Ну да.
— Это было незадолго до ее смерти?
— Да.
— А вы не знаете, что это был за рисунок? Вы его видели?
— Нет. Помню только, что рисовала она очень хорошо. Этого я не забыл.
Алые языки пламени плясали в камине, когда Лейвюр поднялся из подпола с куклой в руке. Иногда темными зимними вечерами он разводил в камине огонь и садился смотреть на пламя и слушать потрескивание поленьев, погружаясь в свои мысли. Возле тагана стоял ящик, в который Лейвюр складывал хворост: частично это были сломанные ветром или специально спиленные ветки деревьев, что росли у него в саду. В общем-то, этим уход Лейвюра за садом и ограничивался. Когда-то за ним присматривала его бывшая жена, которая то и дело упрекала его в лени. Та еще гарпия.
Лейвюр принялся кидать смятые листы бумаги в огонь. Они были сухими и хрупкими, поэтому пламя пожирало их в мгновение ока, рассыпаясь искрами и хлопьями черной золы. Лейвюр не спешил: одну за другой он комкал страницы так и не изданной книги и бросал их в камин, наблюдая, как они превращаются в пепел и дым. Он видел, как написанные его рукой слова распадаются на слоги и буквы и, преобразуясь в частицы сажи, засасываются в дымоход. Дошла очередь и до оказавшегося никому не нужным стихотворного сборника: страница за страницей Лейвюр предал огню и его, размышляя о своей неудавшейся карьере поэта и том, каких ничтожных результатов он достиг на стезе сочинительства.
Откупорив очередную бутылку, он наполнил стопку и опрокинул ее, даже не поморщившись: он пил жадно и чем больше пьянел, тем больше распалялся гневом и тем сильнее становилось отвращение, которое он испытывал сам к себе. Бутылка выпала у Лейвюра из руки, и спиртное разбрызгалось ему на рубашку и на брюки. Он поспешил поднять бутылку с пола, чтобы из нее не вылилось ни единой капли напитка, еще остававшегося на дне.
Когда с бумагами было покончено, настала очередь куклы, символа несбывшихся надежд — не только утонувшей в озере девочки, но и молодого человека, вся жизнь которого была еще впереди. Куклу Лейвюр всегда хранил в подполе — с тех самых пор, как поселился в этом доме со своей семьей несколько десятков лет тому назад. А до этого он держал ее в доме у родителей, которым объяснил, откуда она взялась, и признался, что у него рука не поднимается выбросить куклу, как никчемный хлам, — хотя бы из уважения к погибшей девочке. Родители возражать не стали, расценив его поступок как причуду начинающего поэта. Впоследствии Лейвюр рассказал о девочке и о ее кукле и своей жене, которая поразилась тому, насколько он сентиментален.
Взяв куклу в руку, он оглядел ее в последний раз: всклокоченные волосы, рот, пухлые щеки. Поленья потрескивали в камине, а Лейвюр размышлял о том, что ему следовало избавиться от этой потрепанной игрушки, едва он вышел из барака, а не хранить ее у себя всю жизнь. Эти мысли роились у него в голове, и когда раздался более громкий, чем прежде, треск, и из камина вырвалась целая копна искр. Он заметил это, только когда одна искра опустилась ему на брючину, все еще влажную от алкоголя.
Не успел Лейвюр и глазом моргнуть, как огонь перекинулся и на другую ногу, и брюки на нем заполыхали. Он вскочил со стула, отшвырнув от себя куклу, которая шлепнулась на пол. Пламя поползло вверх по брюкам, а когда он наклонился, чтобы попробовать потушить огонь руками, загорелась и его пропитанная спиртом рубашка. Словно безумный, Лейвюр пытался сорвать ее с себя, что ему удалось, только разодрав ее в клочья. Одновременно он предпринимал лихорадочные попытки избавиться и от брюк, спотыкаясь и наталкиваясь на мебель по пути в прихожую. Между тем превратившаяся в лохмотья рубашка упала прямо под занавески, которые, будучи из материи, такой же тонкой и непрочной, как и только что сожженные листы бумаги, вспыхнули моментально. В следующий миг окно горело ярким пламенем. Оттуда огонь распространился по всей комнате, и пожар было уже не остановить.
Конрауду казалось, что он простоял в пробке целую вечность, но наконец ему все же удалось ее преодолеть, и, проезжая мимо места аварии, где с зажженными фарами стояла полицейская машина, он увидел, что на Миклабройт столкнулись три автомобиля. Их водители и пассажиры ругались между собой, обмениваясь обвинениями под проливным дождем. Конрауд отметил, что пострадавших вроде как не было. Затор остался позади, нормальное движение восстановилось, и Конрауд смог наконец выжать газ на полную, чтобы добраться до дома Лейвюра как можно скорее.