Дух Офуми - Окамото Кидо

много. А среди тех, кто выступал в Рёгоку, как раз Харукадзэ Коянаги пользовалась дурной славой, и я слышал, что она связалась с мужчиной куда моложе себя. Вот я и подумал: не она ли? И стал тянуть за ниточку. Дело, на счастье, распуталось удивительно быстро. Киндзи, как я уже сказал, сослали на острова, но потом, слыхал я, ему вышло помилование, и он благополучно вернулся.

В лавке «Кикумура» приказчика Сэйдзиро сделали зятем, и торговля продолжалась. Но даже у старого дома, если на нем однажды появится пятно, дела потом редко идут как прежде. Торговля у них, по-видимому, так и не оправилась, и к концу эпохи Эдо они перебрались куда-то в сторону Сибы. Что с ними стало дальше – не знаю.

Так или иначе, спасти Коянаги было уже невозможно, но то, что я позволил ей броситься в реку, до сих пор мне досадно. В этом была наша собственная оплошность. Пока ловишь человека – весь насторожен, а как только схватил, сразу невольно расслабляешься. Из-за такой небрежности и случается иной раз, что задержанный ускользает. Говорите, нет ли еще какой-нибудь занятной истории? О, моих собственных удачах наберется сколько угодно. Ха-ха-ха! Приходите как-нибудь еще – расскажу.

– Обязательно приду послушать, – ответил я и простился со стариком Хансити.

Однажды в дождливое майское воскресенье мы со стариком сидели друг против друга и проговорили добрую половину дня. По случаю времени года беседа зашла о цветении глициний в Камэйдо; от цветов мы перешли к танцу «Фудзимусумэ», от него – к народным картинкам Оцу-э, а затем и к сокольничим. Если передавать весь разговор по порядку, выйдет слишком длинно, поэтому я опущу предисловие и перейду сразу к самой истории.

Случилось это в десятом месяце шестого года Ансэй. Хансити с самого утра отправился в баню, но не успел он еще как следует прогреться, как за ним в великой спешке прибежал один из его подручных.

– Хозяин, вас срочно требуют в Хаттёбори! Господин досин велел явиться немедля.

– Вот как. Сейчас иду.

Вызовы в Хаттёбори не были для него редкостью. Однако Хансити по многолетнему опыту понимал: если бы дело было обычным, его сразу послали бы на место происшествия. Раз его требовали в самурайскую усадьбу, значит, тайна была глубокой и касалась людей непростых. Пока он торопливо завтракал и переодевался, всё пытался разгадать, что же стряслось. У людей его ремесла порой бывает особое чутье – то, что называют предчувствием сердца, которое редко обманывает. Хансити прислушивался к себе, но в то утро душа его молчала. Он не мог понять, какого рода беда его ждет, и потому вышел из дома в Канде в полном смятении.

Досин из Хаттёбори, Ямадзаки Дзэмбэй, ждал его и сразу перешел к делу:

– Эй, Хансити. Нужно тебе снова послужить. Есть одно деликатное поручение.

– Слушаю вас, господин. Что за история?

– Хитрая история. Живность.

Под «живностью» в сыскных книгах могли подразумевать кого угодно: воров, поджигателей или убийц – все они живые существа. Но Дзэмбэй произнес это слово с таким нажимом, что стало ясно: речь идет о птице или звере. Хансити слегка удивился. «Вот почему утром мне ничего не мерещилось», – подумал он. Понизив голос, он спросил:

– Неужто журавль?

В ту эпоху за убийство журавля полагалась либо плаха, либо распятие. Убийца этой птицы считался опасным преступником. Услышав о «живности», Хансити первым делом подумал о самом страшном, но Дзэмбэй, усмехнувшись, покачал игриво головой.

– Перепел? – снова спросил Хансити.

В те времена перепела тоже нередко становились причиной шумных и неприятных разбирательств. Однако Дзэмбэй вновь лишь прищурился, словно дразня прославленного сыщика.

– Не догадаешься?

– Нет, господин, сдаюсь.

– Эх, Хансити, не похоже на тебя. Наша живность – сокол. Да не простой, а государев.

– А-а, сокол, – понимающе кивнул Хансити. – И что же, он улетел?

– Угу, улетел. Сокольничий теперь бледнее смерти ходит. Сегодня утром его дядя прибегал ко мне, чуть не плача, умолял о помощи. Дело серьезное, рукой на него не махнешь. Да и самого парня жаль, пропадет ведь.

Государев сокол принадлежал самому сёгуну. Сокольничий, упустивший такую птицу, навлекал на себя кару, от которой можно было и головы лишиться; нередко такие дела кончались сэппуку. Неудивительно, что и виновник, и вся его родня подняли невообразимый переполох.

– А где же и как именно это произошло? – осведомился Хансити.

– В том-то и загвоздка: упустили его в веселом доме.

– В трактире для гуляк?

– Вот именно. В Синагаве, в заведении под названием «Маруя».

По словам Дзэмбэя, дело обстояло так.

Сокольничий Мицуи Кинносукэ вместе с двумя сослуживцами накануне отправился в сторону Мэгуро на вываживание птиц. По долгу службы им полагалось время от времени выпускать соколов на волю, чтобы те не теряли сноровки в полете и охоте. Вообще сокольничие, хотя и получали скромное жалованье – кто в сто коку, а ученики и вовсе в пятьдесят, – держались в Эдо крайне заносчиво. Им были вверены птицы из дома сёгуна, и потому величали их не иначе как «господами сокольничими». Они разгуливали по городу, точно сошедшие с гравюр: в хаори с изящным узором, в нарукавниках и поножах, в соломенных сандалиях и широких плетеных шляпах, с гордой птицей на руке. Стоило прохожему оказаться недостаточно проворным – и жди беды: его тут же могли обвинить в том, что он испугал драгоценного сокола. Каким бы мелким чином ни был такой служащий, за его спиной стояла тень самого сёгуна, и возражать было бесполезно. Обвиненный горожанин должен был пасть ниц и молить о прощении. Казалось, сокольничие сами перенимали хищный нрав своих подопечных: они взирали на жителей Эдо сверху вниз и шагали по улицам с преувеличенной важностью.

Когда они выезжали «тренировать птицу», то обычно останавливались на ночь в увеселительных домах неподалеку. В отличие от Ёсивары, в Синдзюку и Синагаве такие заведения официально считались постоялыми дворами, а потому отказать самураям в ночлеге не могли. Однако для хозяев это было сущей мукой: стоило сокольничим переступить порог, как заведению запрещалось принимать других гостей. Нельзя было ни трогать струны сямисэна, ни бить в барабаны, ни даже громко ходить по коридорам – любой шум мог быть объявлен «испугом сокола», за которым следовала суровая кара. Весь дом замирал, слуги ходили на цыпочках. На одну ночь жизнь в заведении прекращалась. Каким бы важным ни был постоянный клиент, его отправляли восвояси. Хозяева старались во всем угодить гостям, а порой и тайком подносили щедрые подарки, лишь