Кровный омут - Наталия Лирон

– Кошмар какой-то, просто кошмар… – Мне все казалось, что я вот-вот проснусь.

Мы дошли до нашего старенького «жигуленка», и папа открыл дверь:

– Садись.

Я не плакала. Хотела, но не могла. Проходил день, за ним еще один… в мозгу колотилась и мельтешила только одна мысль: «Сейчас я проснусь, и все кончится, проснусь – и кончится». Но оно не заканчивалось.

Маму я не узнавала совсем – теперь это была сломленная пожилая женщина с сероватой дряблой кожей, одутловатым лицом. Ее рыжие волосы потускнели, будто пеплом подернулись, а глаза из ярко-карих стали неопределенно-серыми. Она таскалась по дому с растрепанными немытыми волосами, в ночной сорочке и накинутом халате – старуха.

В первый же вечер я спросила у Тони, что случилось и как это произошло.

Сестра сказала, что никто ничего не понял.

Они вместе с детьми из своего отряда пошли накрывать на стол перед полдником. А потом вроде его старшая вожатка вызвала. А потом… остальные пошли на берег, и там была его сандалия. Одна. Одна сандалия в камышах.

– Я… отправила двоих ребят из отряда за плавруком и физруком, а сама стала нырять, искать его. К тому времени, как мужики наши лагерные пришли, я его уже нашла. – Она говорила все быстрее и путанее. – Ненавижу открывать глаза в воде, терпеть не могу. Он был как белый кусок мрамора. Знаешь… – Она не замечала, как по ее лицу текли слезы и капали на майку. – Холодный. С закрытыми глазами, будто спал. Я дергала его, тормошила, сколько у меня у самой хватало сил. А потом, когда его вытащили, я трясла его. Трясла, чтобы проснулся, а он никак не просыпался, никак… Они делали искусственное дыхание, пытались привести в чувство. Но было уже поздно, слишком поздно.

– Тише, тише, – обняла я ее, прижала к себе, гладя по рыжим волосам, – тише, сестричка, я с тобой.

– Это я виновата, я, – бормотала она, уткнувшись мне в плечо, – моя вина. Все из-за меня.

– Тоня, Тоня, что ты говоришь, ну какое «из-за тебя»? Кто мог это знать? – Я пыталась ее утешить, но моих слов не хватало.

– Я себя ненавижу. Знала бы ты, как я себя не-на-ви-жу. – Ее глаза затуманивались злостью. – Ненавижу себя! Дура, дура, дура!!

– Перестань, – резче сказала я, – хватит, Тоня, слышишь! Только твоей смерти сейчас всем и не хватает? Что я буду делать одна? С папой? С мамой? Ты видишь, что с ней творится?

Она смотрела перед собой:

– Ненавижу этого ублюдка. Мерзкий подонок!

Я опешила:

– Ты о ком?

Она повернулась ко мне:

– Все из-за него! Мы хотели сбежать от него в этот лагерь проклятый, от него! И знала бы ты, как Жека не хотел возвращаться и не хотел учиться в этом гребаном физтехе! Ненавижу отца! С его вечными придирками, лабораторией этой проклятой, куда он Женька́ тащил… Почему он не сдох вместо брата? Почему бог так несправедлив, а?

– Господи, ты о чем? – Я замотала головой.

Внутри зарождался страх – может, сестра сходит с ума? От горя, как мама?

– Об отце! Из-за него все! Если бы он не был… – Она застыла, глядя на меня.

– Тонь? – Я сделала к ней шаг, обнимая. – То-о-оня…

Она обхватила меня обеими руками, уткнулась в плечо и затряслась в рыданиях:

– Н-ненавижу его! Н-нен-навижу! И себя!

– Ну перестань, перестань, – я поглаживала ее по плечам. – Все, все, перестань.

Но она плакала, будто старалась выплакать, вырыдать истерзанную душу, избыть эту боль, но все никак не могла.

– Давай ложись, – уговаривала я, – ну пожалуйста, ложись, я тебе валерьянки накапаю и корвалола.

Тоня прилегла на свою кровать, и я принесла ей лекарство.

Следующий день был совершенно сумасшедшим. Я делала то, чего не делала раньше никогда и надеялась больше никогда не делать, – звонила вместе с отцом в разные инстанции, задавая вопросы про поминки, размер гроба и что-то еще.

Из морга отец привез результаты судмедэкспертизы, в которых сухим медицинским языком было написано, что смерть Евгения Решетникова наступила в результате утопления в пресной воде.

Я смотрела на бумажку, и строчки расплывались перед глазами – кто это? Жека? Наш веселый Женек с ямочками на щеках, торчащими ключицами и внимательным взглядом серьезных серо-голубых глаз? Вот этот непонятный Евгений Решетников, утонувший в пресной воде, – это и есть мой брат?

Пару раз, забываясь, я оборачивалась, чтобы его позвать к ужину, о чем-то спросить или сказать, и встречала пустоту, которая смотрела на меня с серой безжалостной тоской.

Будничный день позднего августа с утра был хмурым, хоть дождь и обещали только к вечеру.

В доме толпились люди, что-то спрашивая, что-то говоря.

С вечера я нашла темно-синюю плиссированную юбку и черную водолазку, в которой мне сейчас было невыносимо жарко. Еще утром, глянув в зеркало, которое потом затянули белой простыней, я подумала, что эта взрослая чужая женщина, чье отражение я увидела в стекле, – точно не я, а кто-то другой.

Зато Тоня неожиданно похорошела в черном – ее кудри торчали в разные стороны и были вызывающе рыжими. Она стянула их резинкой, и яркость немного убавилась, но все равно ее нельзя было не заметить.

Гроб был простой: деревянный, лакированный, со светло-голубой атласной обивкой внутри.

Внутри гроба лежал парень, отдаленно похожий на брата, с абсолютно белой кожей и синеватыми губами. Его я узнала по короткому шрамику на подбородке, такому же, как у мамы, только с другой стороны, – в детском саду девчонка столкнула его с качелей, и те отлетели Женьке в лицо. А мама треснулась, когда еще маленькой перелезала через забор.

Одетый в почти новый строгий костюм, который он терпеть не мог, брат стал серьезным и взрослым в гробу.

Люди входили, выходили, что-то говорили. Цветы, цветы, цветы… все в черном, с бледными хмурыми лицами. Отец в галстуке и в брюках, мама в гипюровом черном платке, старая и седая. Она истошно кричала, когда опускали гроб, и я едва сдерживалась, чтобы не закрыть уши ладонями и не завизжать.

Пришли папины коллеги по лаборатории с конвертом – кто-то остался, кто-то пожал руку и ушел. Были мамины коллеги из универа. Приехали родственники, с которыми мне общаться совершенно не хотелось.

Пришел помощник нашего тренера, Валентин, и тоже вручил папе конверт – они собрали с родителями спортсменов. Потом подошел ко мне:

– Сонь, тут Петрович просил передать. – Он потер нос, видимо, стесняясь и не зная, что говорить. – Ты это… держись. Ну и рапиру не бросай. Вот.

– Хорошо, Валь, – спокойно ответила