В ожидании Большой волны - Саша Южный

Город, впавший от зноя в депрессию, встрепенулся. в нём давно уже не было никаких интриг. Но конец истории оказался тривиальным и неинтересным – вместо того, чтобы принять вызов и продолжать бороться, Лукул пригласил в сад друзей, и они стали пить прямо из ванны и в конце концов упились, как поросята. Но шампанского оставалось ещё много, и тогда Лукул, чтобы оно не пропало даром, лег в него и уснул – каков городок, таковы и люди.

А Люк за те три дня, пока певичка пела, привёл самолет в боевую готовность и улетел вместе с ней, как принято говорить, в закат. И больше никогда не возвращался. Но все верили, что такой отчаянный парень, как Люк, нигде не пропадёт. И однажды навестит их. Жителей городка так растрогала эта история, что они поставили Люку и Певичке памятник – две фигуры из металла – у каждой по ведру в руках – обнявшись, идут к заходящему солнцу. О памятнике говорили по-разному: одни, что он символизирует счастье без богатства, другие – что он напоминает о храбрости пилота, поднявшего в воздух натуральный гроб на крыльях, не летавший двадцать лет… Но несомненно было одно: памятник навсегда остался самым романтичным местом в городе. А внизу, на постаменте, где стояли фигуры Люка и Певички, было выведено золотыми буквами: «Жизнь без «Вдовы Клико»».

Львиную долю средств на памятник выделил Пип Контуженный.

Это был красивый жест – отвалить на памятник уйму денег. Но Пип не жалел о них. Его тоска была другого характера. Он понимал, что никогда не сможет поступить так, как Люк. Не потому что трус, а просто жизнь не предоставит ему подходящего случая. И деньги здесь не спасут. Но теперь, по крайней мере, когда будут рассказывать историю памятника, то наверняка будут упоминать и его, Пипа.

Он обогатился то ли на червях, то ли на рачках. Они были такими мелкими, что определить невозможно, и водились в заболоченном озерце недалеко от города. Аквариумы с экзотическими рыбками были не у одного Пипа, но идея кормить их простейшими организмами из болота пришла в голову только ему. Более того, он решил засушить их на зиму, чтобы не тратиться. К концу весны, когда рачков расплодилось в болоте неимоверное количество, у Пипа сушёного корма осталась большая жестяная банка. Он отнёс её в зоомагазин и неожиданно для себя продал по вполне приличной цене. К концу лета он снабжал кормом для рыбок два магазина в своём городке и ещё пять в ближайших. Через два года, сколотив на странном бизнесе неплохой капитал, Пип решил, что пора выходить из тени. Он прикупил подержанный белый» Кадиллак», белый костюм и выехал в свет. Кататься без цели по полупустым улицам ему быстро надоело, и он решил пройтись, а заодно продемонстрировать местным олухам последний писк моды. Он вышел из машины, аккуратно прикрыл дверь и двинулся по центральной улице. Он не шёл, он плыл по облакам, упиваясь своим триумфом. Некоторые оглядывались. А бесхозный мальчишка, сидя на лавке, открыл бутылку «колы» и загляделся на фигуру Пипа ещё издали. Газировка меж тем свободно лилась из бутылки на асфальт.

Своим облачно-плывущим шагом Пип достиг лужи с пепси-колой и, поскользнувшись, так долбанулся башкой об асфальт, что не сразу вспомнил, как его зовут. А потом видно что-то перемкнуло в голове местного нувориша – с асфальта он встал другим человеком. С тех пор Пип тратил деньги не на шлюх, а на благородные дела.

Была ещё в городке улица Роз. Среди взрослого населения она считалась если не достопримечательностью, то, по крайней мере, не совсем обычным местом. Но только Луи сильно сомневался, сможет ли она вызвать интерес у приезжей девочки. Поговаривали, что улица Роз, упиравшаяся своим концом в центральную улицу, как раз напротив питейного заведения Полы, содержит в себе несколько другой аромат, нежели остальные улицы городка. Здесь заправляла богема: неизданные писатели, пяток непризнанных поэтов и таких же художников с примкнувшим к ним школьным учителем рисования. Последний был единственным, кто извлекал из искусства хоть какую-то материальную выгоду – получал небольшой, но твёрдый оклад в школе. А ещё были и другие, они ничего не писали и не творили, но тяготели к прекрасному и к культуре в общем и желали разговаривать об этом. Но с этой публики требовался входной билет – бутылка спиртного, когда в ненастные вечера вся эта масса перемещалась с улицы в заведение Полы. В общем, с культурой и искусством в городке всё было хорошо. Но Луи почему-то не хотелось показывать Наташе это явление даже издалека. Все эти разговоры об ароматах были глупостью. Городские улицы не пахли ничем вообще, а улица Роз если и имела свой аромат, то это был аромат марихуаны.

В сквер Луи пришёл за двадцать минут до встречи. Сначала он прохаживался взад-вперёд по нему, а затем сел на лавку. Часов у него не было, но судя по солнцу, которое постепенно двигалось к горизонту, было уже около шести. Луи почувствовал волнение. Спустя двадцать минут солнце коснулось горизонта, а спустя ещё некоторое время почти полностью закатилось за него. Ему на смену пришло разочарование. Похоже, над ним подшутили, решил Луи. Он встал и в последних лучах заходящего солнца, в кустах рядом со старым ясенем заметил какой-то блеск. Луи раздвинул ветви и разглядел на одной из них золотой кулон, который видел вчера у Наташи на шее. Луи, поколебавшись, протянул руку и снял кулон. Некоторое время он с задумчивым видом разглядывал дорогую вещицу. Она была из другого мира и вот теперь каким-то непонятным чудом оказалась у него в руках. Она не могла принадлежать ему, однако лежала сейчас на его ладони.

Когда солнце окончательно ушло за горизонт, выдохнув напоследок на небо лимонной и красной краски с бирюзой в придачу, Луи покинул сквер. Домой не хотелось, и потому он решил пойти дальним путём – через улицу Роз.

Луи шёл не спеша и благодаря этому, прежде чем дойти до неё, вспомнил ещё одну историю, связанную с кока-колой. Она была более свежей, чем предыдущая, но совершенно будничной и повествовала о том, как молодой аптекарь Гудвин Протт был смертельно влюблён в дочь архитектора, Лолу. Он так робел, когда она приходила в аптеку, что едва мог сказать пару слов. Казалось, что проще в ответ на её