Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Вина? — тихо сказал Лоренцо.

— Вина, которую человек не может «нести», поэтому он ищет, кому её «отдать», — кивнул Бартоломео. — Поехать к дочери — значит сесть у её постели и признать, что цепочка началась с него самого. С развода. Со службы, которая важнее. Такое признание убивает «внутри», а он человек, который всегда назначает виноватого «снаружи». — Старик накрыл листы ладонью. — Я не залезал к нему в душу, магистр, я разложил его бумаги по датам. Дальше ты сам решай. Спроси себя только об одном. Откуда он знает про сны мальчика? Ни в одной из бумаг ордена этого нет. Я лично проверил все записи. А тот, кто потерял всё, очень удобный собеседник для Той, кто «торгует» такими разговорами.

Семейный совет собрался в отеле Пномпеня, в номере с видом на реку, и впервые в истории семьи Леван в нём участвовали трое. Это предложил Антон и сам удивился, как легко это оказалось произнести: «Решаем вместе. Он заработал место за столом». Агата посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались протест, усталость и что-то ещё, чему он не сразу подобрал имя. Облегчение. Год они прятали от сына мир. Три дня мир возил их сына по своей изнанке. Прятать от него больше нечего.

Адам отнёсся к новому статусу серьёзно. Вымыл руки, сел к столу прямо, положил перед собой лист бумаги. «Протокол», назвал он его и первым делом спросил:

— А куда нам теперь можно?

Вопрос прозвучал по-взрослому, и Антон разложил его по пунктам.

Париж — нельзя. Не потому, что там опасно сейчас, а потому, что там опасно было всегда, просто они об этом не знали.

Швейцария — нельзя. Дом ордена, карман ордена, а у них теперь два лица, и какое из них дежурит у двери. Не угадаешь, какое оно в текущий момент.

Бежать — обсуждено в гостиной на улице Пасси и закрыто. Никто не спрячется от того, кто смотрит из каждого человека с нитью.

— Тогда остаётся Рим, — предложил Адам и подвинул к отцу свой «протокол», где всё это время что-то рисовал. На листе появился грубый план с квадратом и кругами внутри него. — Смотри. Это как в школе, когда Дидье хочет тебя стукнуть. Нельзя убегать на задний двор, там никого. Надо стоять у учительской. Дидье всё равно рядом ходит, но стукнуть не может, поскольку все это увидят.

Антон смотрел на квадрат с кружками. Пятнадцать лет он развивал в себе навык человека, умеющего просчитывать неочевидное, и вот его семилетний сын за полминуты изложил стратегию, которую сам Антон вынашивал двое суток и собирался подавать жене осторожно, с аргументами, готовясь к бою.

— У учительской, — повторила Агата. Она перевела взгляд с сына на мужа, и Антон увидел, что она всё поняла. — Вы оба хотите в Рим. В дом, где половина совета голосовала за то, чтобы… — она не договорила при Адаме, хотя Адам, конечно, знал. — К ним? Добровольно?

— На виду у них, — согласился Антон. — Это разное, любимая. Люди часто убивают тихо, когда никто не смотрит. А у учительской придётся соблюдать устав. Одиннадцать человек совета, Росси со своими людьми, Бартоломео, архив, протоколы. Каждый наш день там будет задокументирован, а я долго живу документами и скажу тебе, что «задокументированных» людей убивать неудобно. Плюс Лоренцо. Ему я верю… — он поискал точную меру, — процентов на семьдесят. Это на семьдесят больше, чем всем остальным вариантам.

— А тридцать?

— А тридцать будут спать с открытой дверью, — ответил Антон. — Как весь этот год.

Агата долго молчала. Потом взяла адамовский «протокол», посмотрела на квадрат, на кружки, на подпись печатными буквами «ПЛАН РИМ» и, вдруг, рассмеялась, коротко и мокро, и подписала снизу своим быстрым переводческим почерком: «Утверждаю. Мама».

Лоренцо, когда Антон позвонил ему по защищённой линии Росси, молчал секунд десять.

— Ты понимаешь, что просишь? — не поверил он услышанному.

— Прошу поселить мою семью в пределах прямой видимости людей, среди которых есть тот, кто заказал досье на моего сына. Да. Понимаю. — Антон смотрел в окно на бурую реку. — И ещё я прошу второе, Лоренцо, и это важнее квартиры. Мне нужен допуск в архив. Настоящий, не гостевой. Реестры исцелений, экспедиционные журналы, закрытые фонды, везде, куда ты можешь меня впустить, и желательно еще туда, куда не можешь.

— Зачем?

— Затем, что все смотрят на моего сына и никто не смотрит на карту. — Антон произнёс это тише. — Четырнадцать ран, Лоренцо. Семь нанесено. Три деревни нашли вы, значит, четыре раны прошли незамеченными. Где-то, когда-то, у кого-то под носом. Раны такого размера не заживают бесследно. Там, где умерла деревня, «рвутся» метрические книги, пустеют податные списки, епископы закрывают расследования. Это шрамы. А шрамы в бумагах являются моей профессией. Дай мне архив, и я найду тебе старые раны. А по старым ранам — узор. А по узору…

Он не договорил. На той стороне линии отчетливо слышалось дыхание старика.

— … а по узору — где сердце, — закончил Лоренцо. — И где будут оставшиеся семь.

— Шесть, — добавил Антон. — Я не верю, что он остановился. Пока мы разговариваем, где-то уже готовят восьмую.

* * *

Марко пришёл к Лоренцо на четвёртую ночь после Пномпеня. Не поступило ни звонка, ни стука, ни тени у подъезда. Лоренцо просто вернулся в свою квартиру на виа деи Коронари, включил свет на кухне и увидел, что за столом сидит человек. Чайник, отметил старик машинально, ещё тёплый. Гость ждал давно и позволил себе чай.

— У тебя новые замки, — произнёс Марко вместо приветствия. — Хорошие. Минут двадцать.

— Штатный норматив — восемь.

— Я год без практики.

Лоренцо сел напротив. Год. Марко постарел не на год. Лицо то же, а посадка глаз другая, и руки лежат на столе по-новому, слишком спокойно, как у людей, которые научились ждать неделями. В последний раз они виделись в этой же кухне. Марко тогда горячился, доказывал, что Восток проспали, что надо ехать, и опрокинул чашку. Теперь перед ним стояла чашка, и стало ясно, что этот человек больше не опрокинет ничего и никогда.

— Ты не спросишь? — продолжил Марко.

— О чём?

— Предал ли я.

— Я стар, Марко. У меня нет времени на вопросы, ответы на которые я знаю. — Лоренцо налил себе чаю. — Ты сидел одиннадцать дней перед открытой дверью и не