Шпионская леска - Лен Дейтон

— Придут? Кому я нужен?

— Говорят, твои же коллеги потеряли к тебе доверие…

— А ты? Еще не потерял?

— Берлин — плохое место для человека в бегах, — задумчиво произнес Рудольф. Казалось, он просто рассуждает вслух. — И у ваших, и у американцев здесь стоят войска, и по-прежнему существует военная комендатура. Перлюстрируется почта, прослушиваются телефонные разговоры, сажают за решетку всех подозрительных. Более того, смертная казнь не отменена. — Руди внимательно посмотрел на меня. — Кстати, ты не читал в газетах о несчастных жителях района Гатова, которые вздумали жаловаться на британскую армию в лондонский Верховный суд? Насколько я помню, командующий британским контингентом в Берлине заявил в суде, что поскольку он является «законным преемником прежнего режима», значит, может делать все, что ему заблагорассудится. — Руди улыбнулся, но было видно, что говорить на эту тему ему неприятно. — Берлин — плохое место для человека в бегах, Бернд.

— С чего ты взял, что я в бегах?

— Ты единственный из моих знакомых, от кого с удовольствием избавились бы обе стороны, — вздохнул Руди. Наверное, у него был сегодня тяжелый день. Я чувствовал, что в душе этого человека скопилось много жестокости, теперь она выплескивалась наружу. — Если сегодня ночью тебя найдут убитым, под подозрением окажется тьма разных организаций: КГБ, ЦРУ, твои коллеги… Как ты умудрился нажить столько врагов, Бернд?

— У меня нет врагов, Руди, — возразил я.

— Тогда зачем ты шляешься по городу в такой дрянной одежде, да еще с пушкой в кармане?

Я промолчал. Руди заметил мой пистолет — значит, я потерял бдительность. Тревожный симптом.

— Боишься уличных грабителей, Бернд? Можно подумать, им больше грабить некого!

— Ладно, Руди, посмеялись — и хватит. Ответь мне на один вопрос, и я отправляюсь спать.

— Что за вопрос?

— Куда запропастился Ланге Коби?

— Я же говорил тебе, что не знаю. Я что, нанялся следить за этим паршивцем? — По тону Руди было ясно, что он очень зол на Ланге. Наверное, они серьезно поссорились.

— Ланге постоянно околачивался в твоем заведении. Сейчас он куда-то исчез. Телефон не отвечает, к двери никто не подходит.

— Но мне-то откуда знать, где он?

— Ты был с ним накоротке.

— С Ланге? — Руди криво улыбнулся, и я окончательно потерял терпение.

— Да, с Ланге, мудила ты этакий! Вы с Ланге…

— Одним миром мазаны? Ты это хотел сказать, Бернд? — Несмотря на полумрак и звуки пианино, танцовщицы, кажется, догадались, что мы повздорили. Непонятным образом им передалась наша тревога. Улыбки исчезли с их лиц, движения стали вялыми…

— Да, именно это я и хотел сказать.

— А ты попробуй стучать погромче, — примирительно проговорил Руди. — Может, у него звонок сломался?

Я услышал звук открывшейся двери. По винтовой лестнице в подвал спустился Вернер Фолькман с видом провинившегося школьника — впрочем, так было всегда, когда он заставлял подолгу себя ждать. Всем своим обликом Вернер просил прощения.

— Все в порядке? — спросил я его.

Вернер кивнул. Клейндорф обернулся и, изобразив равнодушие — «ах, это всего лишь Фолькман», — переключился на своих танцовщиц, которые как раз завертели над головами зонтиками под старую мелодию «Песни под дождем».

Вернер не стал садиться. Опершись на спинку стула, он ждал, когда я направлюсь к выходу. С Вернером Якобом Фолькманом мы учились в школе — а находилась она рядом с нынешним «Вавилоном». С тех пор он мой лучший друг. Теперь Вернер — здоровенный детина, зимнее пальто с большим каракулевым воротником делало его еще больше и значительнее. До недавнего времени он носил бороду, придававшую ему довольно свирепый вид, но стоило Ингрид выразить неудовольствие по этому поводу — и борода исчезла. По моим прогнозам, участь бороды в скором времени должны были разделить и усы.

— Может, выпьешь, Вернер? — спросил Руди.

— Нет, спасибо. — Вернер умел скрывать свое нетерпение, тем не менее я понял, что на сей раз лучше избавить его от ожидания.

Вернер также полагал, что жизнь моя в опасности. Вот уже месяц, как он взял на себя функции моего телохранителя: даже из подъезда меня не выпускал, не убедившись, что на улице нет ничего подозрительного. Конечно, это было довольно хлопотно, но Вернер Фолькман, убедив себя, что он в ответе за мою жизнь и безопасность, свято выполнял свой долг.

— Ладно, Руди, спокойной ночи, — сказал я.

— Спокойной ночи, Бернд, — отозвался Руди, по-прежнему не сводя глаз со сцены. — Если Ланге пришлет открытку, изучай ее хоть под микроскопом.

— Спасибо за виски, Руди.

— Не за что, Бернд. И не забудь, стучать надо погромче — вдруг Ланге малость оглох?

Мы вышли на улицу, запущенную, замусоренную Потсдамерштрассе; было холодно, шел снег.

Этот некогда красивый бульвар теперь вел в никуда: его перекрыла Стена, и он превратился в замызганный тупик, где торговали сувенирами, дешевыми продуктами, джинсами, человеческим телом… Яркие огни высвечивали во тьме витрину магазина с опущенными жалюзи и окно ливанского кафе — посетители в вязаных шапочках (в большинстве своем усатые темноволосые мужчины) стояли у высоких столиков, склонившись над тарелками с шаурмой. На другой стороне улицы какой-то пьянчуга, привалившись к двери массажного салона, яростно колотил в нее молотком, выкрикивая ругательства.

В сырую холодную погоду Вернер всегда немного прихрамывал. Придя однажды домой, он застал трех агентов гэдээровской разведки, рывшихся в его вещах. Незваные гости особенно не церемонились с хозяином — они выбросили его из окна. Фолькману, можно сказать, повезло: он отделался множественными переломами ноги. Правда, нога частенько побаливала, хотя с тех пор прошло уже много лет.

Мы осторожно ступали по обледеневшему тротуару. Вдруг навстречу нам из ближайшего магазина выбежали трое юнцов. Это были турки — худые, взъерошенные парни в джинсах и летних рубашках, — казалось, им и дела нет до холодного ветра, льда, снега… Они неслись прямо на нас: в руках у всех — палки, на лицах — злобные гримасы. Один из парней, судя по всему вожак, прокричал что-то по-турецки (конечно, я ничего не понял), и двое других стали нас окружать, забегая с разных