Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

А потом поднялся, подошел к Тае — она стояла у стены, прижимая руки к груди, — взял ее за плечи и подтолкнул к сыну. Вложил Сашу ей в руки. Жест был ясным и однозначным: «Держи его. Я разберусь».

После этого он повернулся, схватил одного из наших оперативников за ноги и потащил его к лестнице.

— Что он делает? — прошептала я.

— Он уносит тела, — голос Воронова был хриплым. — Он думает, что это настоящие грабители. Он думает, что защитил семью. А теперь он заметает следы. Как в прошлый раз. Как с теми грабителями четыре года назад. Он уносит их в лес, чтобы закопать.

Человек в капюшоне стащил первого оперативника по лестнице, потом поднялся за вторым. Двигался он легко, будто таскать взрослых мужиков по ступенькам было для него привычным делом. На площадке он остановился, перевел дыхание и потащил обоих к задней двери — туда, откуда пришел. К лесу. К поляне. К лопате.

Воронов схватил рацию.

— Группа А, это что еще за фокусы?! Взять его! Живо! Он уносит наших людей в лес!

В рации затрещало.

— База, это группа А. Видим его. Он с двумя телами. Пытаемся окружить.

— Не пытайтесь — окружите! И окажите помощь раненым! Обоим оперативникам нужен медик! Быстро!

— Принято.

На мониторах мы видели, как темные фигуры группы захвата выдвигаются из леса, окружая задний двор. Человек в капюшоне, волочащий двух наших оперативников, замер. Он почувствовал их. Или услышал. Или просто знал — как зверь знает, когда его загоняют.

Он бросил тела. Выпрямился. И на долю секунды его лицо попало в свет прожектора — одного из тех, что освещали задний двор.

Капюшон слетел. И мы увидели его.

Молодой. Лет тридцать, может, чуть меньше. Бледное лицо, темные глаза, резкие черты — хищные, как у Льва, но более острые, более голодные. Короткие волосы, трехдневная щетина. И улыбка. Когда он понял, что окружен, когда понял, что его переиграли, — он не испугался. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, которую я уже видела раньше. Улыбкой Льва. Улыбкой хищника.

— Попался, — выдохнул Воронов.

Человек вскинул руки — не в капитуляции, а в насмешливом жесте: «Ваша взяла». Группа захвата навалилась на него, прижала к земле, защелкнула наручники. Он не сопротивлялся. Он смеялся.

— База, это группа А. Объект задержан. Оперативники живы, без сознания, но дышат. Вызывайте скорую.

Воронов откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками.

— Господи, — сказал он. — Мы его взяли. Мы его взяли.

Я смотрела на монитор, где все еще светился задний двор Полянских. На земле лежали двое наших оперативников — их уже переворачивали на спину медики, проверяли пульс. Рядом, прижатый к земле тремя бойцами в бронежилетах, лежал человек, который четыре года стоял в лесу и смотрел на чужую семью. Который убил десять человек (восемь проституток и двух грабителей, если наши догадки верны). Который считал себя ангелом-хранителем. Который хотел любви.

И который только что вырубил двух профессионалов за десять секунд и улыбался, когда его брали.

— Тань, — Воронов открыл лицо и посмотрел на меня, — ты видела его лицо?

— Видела.

— Он похож на Полянского. Не внешне. А вот здесь. — Воронов постучал пальцем по виску. — Улыбка. Взгляд. Наглость. Он действительно думал, что он — часть семьи.

— Да, — сказала я. — Он действительно так думал. И когда он ворвался в дом, когда он вырубил «грабителей», когда он проверил Сашу и вложил его в руки Тае — он был счастлив. Впервые в жизни. Он защищал свою стаю.

— А потом мы его взяли, — мрачно закончил Воронов. — И его стая осталась за дверью.

Мы молча смотрели на мониторы. Группа захвата уводила задержанного. Санитары грузили оперативников на носилки. В доме Полянских зажегся свет во всех окнах — Тая, видимо, успокаивала Сашу, который, скорее всего, уже не кричал, а требовал подробностей: «Ну что? Поймали? Его будут судить? А можно я дам показания? И покормить его перед допросом надо, а то он голодный, он за мной гонялся и устал».

— Поехали, — сказала я. — Надо допросить его. И надо сказать Льву.

— Льву, — Воронов вдруг хмыкнул. — Интересно, он расстроится, что его «братика» взяли?

— Думаю, он скорее расстроится, что не смог дать ему пять минут до наручников.

Воронов кивнул, завел двигатель, и фургон медленно покатил к дому Полянских.

Ночь еще не закончилась. А впереди был допрос человека, который убивал, чтобы быть любимым.

В коридоре перед допросной было тихо. Так тихо, что я слышала, как гудит люминесцентная лампа под потолком — мерно, нудно, как комар в летнюю ночь. Воронов стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в одностороннее стекло с таким выражением, будто пытался прожечь его взглядом. Я стояла рядом, но смотрела не на стекло — на Льва Полянского.

Он приехал через двадцать минут после того, как мы взяли убийцу. Воронов позвонил ему сразу, как только задержанного погрузили в патрульную машину. И вот теперь Лев стоял у стекла, за которым сидел человек, называвший себя его «братом», и молчал. Уже пять минут молчал. Просто смотрел.

Там, внутри, за стеклом, сидел Дмитрий Салтычихин. Тридцать один год. Судя по документам, найденным в его кармане, — уроженец соседней области, без постоянной регистрации, без судимостей, без семьи. Чистый лист. Призрак. Человек-невидимка, который четыре года стоял в лесу и смотрел на чужую жизнь.

Он сидел за металлическим столом, пристегнутый наручниками к кольцу в столешнице, и улыбался. Не нервно, не испуганно — хищной, насмешливой улыбкой, которая до жути напоминала улыбку Льва. Будто это он нас поймал, а не мы его. Будто он знал что-то, чего не знали мы. Будто все шло по его плану.

— Он даже не нервничает, — заметил Воронов. — Сидит и лыбится. Как будто мы ему чай с печеньем предложили.

— Он не лыбится, — тихо сказал Лев. — Он улыбается. Это другое.

— Да какая разница?

— Большая. — Лев наконец оторвал взгляд от стекла и повернулся к нам. — Вы не понимаете. Он улыбается, потому что он наконец-то здесь. Не в лесу. Не у камер. А рядом с нами. Его взяли возле моего дома. Он защищал мою семью. Он видел Сашу. Он трогал Таю. Он был внутри. Понимаете? Для него это не арест. Это посвящение.

Мы