Искатель, 2010 № 09 - Журнал «Искатель»

собой Алимпту и понапрасну оглядываясь в поисках хоть какого-нибудь оружия; в то же мгновение что-то просвистело около самого его виска, и прямо в лоб Орооррофосу шмякнулся внушительный булыжник. Ангел обиженно заклекотал, взмахнул крыльями, пытаясь удержать равновесие, и неловко свалился с импровизированного насеста.

— В преисподнюю так в преисподнюю, — сказала Алимпта, отряхивая руки. Она вновь ухватила нунция под локоть и повлекла между надгробий.

Впрочем, буквально через несколько шагов она остановилась перед примечательным разве что своей неказистостью старым склепом, распахнула ветхую, замшелую от сырости деревянную дверцу и поманила Ассура за собой.

Ассур не заставил себя упрашивать и нырнул следом за девушкой в чернеющий провал. Алимпта быстро захлопнула за ним дверь и включила миниатюрный, но довольно мощный фонарик. Нунций увидел перед собой длинный сводчатый тоннель, конец которого терялся где-то во мраке.

Туннель закончился массивной, окованной медными полосами дверью. Алимпта достала из сумочки похожий на небольшую кочергу ключ и отомкнула замок.

— Добро пожаловать в Градек, — сказала она, распахивая тяжелую дверь. — Думаю, епископ не откажется предоставить тебе убежище. По крайней мере, на некоторое время.

— Не знал, что ты настолько хорошо знакома с этим высокоученым бочонком абсента, — проворчал Ассур. Он еще не окончательно пришел в себя после схватки в кладбищенской часовне.

— Он — душка! — ответила Алимпта с очаровательной улыбкой. — Тебе просто нужно быть немного снисходительнее к его маленьким слабостям.

— Ничто так не ободряет порок, как излишняя снисходительность, — нравоучительным тоном заметил Ассур. — Твой душка-профессор — пьяница, а пьянство есть упражнение в безумии.

— Это ты знаешь из личного опыта? — поинтересовалась Алимпта.

— Да я со вчерашнего дня спиртного в рот не брал! — возмутился он. — Ладно, оставим дебаты, веди меня к своему душке. Быть может, как раз мне суждено обратить его на стезю воздержания и добродетели.

— Не приведи Создатель! — со смехом отозвалась Алимпта. — И капля благодати погибельна для пищеварения епископа, а добродетель — сущая отрава для его преосвященного чрева. Я вижу, что после общения с нашим мэром ты изрекаешь сентенции, будто бродячий магид-проповедник или синагогальный меламед. Еще чуть-чуть, и ты примешься обличать женское злонравие, повсеместное падение нравов и сексуальную распущенность молодого поколения. Уймись! В твоих устах подобные речи звучат неискренне.

— Есть лишь один способ не обнаружить в близком человеке отвратительных черт, — продолжая резонерствовать, заявил Ассур, — не искать их.

Епископ Сапролегний встретил их в дверях своего кабинета. Одет он был в некую цветастую, похожую на халат мантию; на его голове красовалась профессорская ермолка с длинной, ниспадающей на плечо золотой кистью.

— А, любезный господин нунций! Сколь приятно мне вас видеть! Ты же, дражайшая Алимпта, всегда желанная гостья в моем доме. Прошу покорнейше, проходите! Вы как раз вовремя, аккурат к обеду. Так что позвольте уж мне сразу проводить вас в столовую. Как говорили древние: пускай погибнет мир, но торжествует чревоугодие! Хе-хе-хе!

Он подхватил Алимпту и Ассура под руки и быстро повлек по коридору вдоль целой анфилады темных арочных перекрытий.

В конце коридора он остановился перед самой большой дверью и широким жестом распахнул обе створки.

— Милости прошу к нашему скромному столу. Уж не обессудьте, отобедаем, чем Бог послал. Прошу, прошу! Без церемоний!

Посередине поместительной залы стоял внушающий уважение своими габаритами круглый стол, ощетинившийся целой батареей разнокалиберных бутылок, графинов, штофов и укрепленный бастионами блюд с холодными, а равно горячими закусками.

— Вы ждете гостей? — поинтересовался Ассур.

— Только вас! — заверил его Сапролегний. — Будет еще мой племянник — каноник собора святой Варвары, малый довольно нудный и глуповатый. Но это malum sine qua non[19].

В тот же момент из-за нагромождения бутылочных редутов и эскарпов, дымящихся обольстительными ароматами куртин и флешей всяческой снеди послышалось вежливое покашливание и выплыл бледный лунообразный лик молодого человека с необычайно большими оттопыренными ушами.

— А вот и он! — ничуть не смутившись, воскликнул епископ. — Позвольте представить преподобного отца Баллиона Какаша. Рекомендую его вам, как одного из наиболее образованных и одаренных молодых богословов. Верите ли, в наш безбожный век прихожане толпами ходят на его проповеди. Корифей и златоуст, клянусь чревом Господним!

— Ну, отцы мои, — довольно фамильярно обратилась Алимпта к обоим священнослужителям, как только все уселись за стол, — читайте поскорее предобеденную молитву, мне не терпится попробовать вон того запеченного с миндалем и яблоками гуся.

При этих словах почтенный прелат едва не поперхнулся, ибо уже успел изрядно отхлебнуть из огромного, подозрительно смахивающего на потир бокала. Он немедленно толкнул локтем своего племянника, но тот не без некоторого ехидства попытался уклониться от предлагаемой чести:

— Вам, дядюшка, подобает читать молитву, а не мне. Вы старше меня и летами и саном, вам и преференция.

— Так что ж с того, когда я велю? — глухо вымолвил епископ, мощным глотком приканчивая бокал. — Сказано читать, вот и читай.

Каноник Какаш послушно поднялся, набожно сложил руки и быстро пробормотал какие-то слова, из которых можно было разобрать разве только «speravi», «laudamus» и не то «devotem», не то «devorem».[20]

— Славная молитва, — похвалил Сапролегний племянника и тут же, не говоря дурного слова, накинулся на блюдо с отлично подрумяненным молочным поросенком.

Все почли за лучшее последовать примеру хозяина, и добрых четверть часа за столом царило молчание; сотрапезники открывали рот только в целях поглощения пищи.

Покончив с поросенком, епископ решил дать своему желудку непродолжительный отдых, в очередной раз наполнил высокий, богато изукрашенный каменьями серебряный бокал и откинулся на спинку кресла.

— Лишь два пути открыты перед мудрыми в этом бесплодном и непостоянном мире, — с важностью пропыхтел он, последовательно утирая похожей на скатерть салфеткой все свои четыре подбородка, — вкушать нектар высшего знания и наслаждаться всеми земными удовольствиями. Не это ли заповедал нам Создатель, не говоря уже об Аристиппе Киренском и Эпикуре? И Гоббс, и Локк, и Бентам, как, впрочем, и Гельвеций или Гольбах — все они, то есть все подлинные философы, были натуральными гедонистами и высшим благом мыслили удовлетворение чувственных потребностей. Отсутствие страданий и безмятежное состояние духа — вот единственный и неизменный критерий нашего существования. Человек живет для радости. Когда же ее нет, то не хуже ли смерти такая жизнь? Как вы полагаете, господин нунций?

Поскольку Ассур лишь пожал плечами, занятый тем, что накладывал на тарелку Алимпте десерт из приготовленных в меду фиников, ответил за него каноник Какаш:

— Я так