Жизнь на грани фола - Александр Рыжов

Касаткин тяжело вздохнул и сел на диван, где комом бугрилась сорванная с вешалок одежда. Что делать? Если подключить правоохранительные органы, последствия могут быть непредсказуемыми. Следов взлома на двери нет, ее открыли ключами, которые торчат теперь в замочной скважине. Иными словами, доказать, что в квартиру проникали посторонние, будет нелегко.

Есть люди, которые освобождали его из подвала. Но они не видели, как он туда попал. Свидетелей дерзкого похищения, скорее всего, найти не удастся — битюги рассчитали верно, подловили его, когда вокруг никого не было, и тут же утащили в темницу, подальше от чужих глаз. Имен похитителей он не знает, может только описать внешность, но если они залетные, то искать будут до скончания века.

С другой стороны, их угрозы куда опаснее. Включит Сухарев свои связи, даст ход заявлению — и пойдет гражданин Касаткин по этапу.

Он в отчаянии вскочил с дивана, зашагал по комнате, распинывая в стороны валявшиеся на полу вещи. В поле зрения попал листок бумаги — уголок был придавлен к журнальному столику толстым томом Жюля Верна. Касаткин взял листок, прочел накарябанные на нем слова:

Листок выпал из рук Алексея, спланировал под кровать.

«Твою брам-стеньгу! — как выразился бы незабвенный Николай Петрович. — Двух сомов вам в глотку и морского ежа под хвост!»

Все, оказывается, намного страшнее, чем можно было предполагать. Под удар подставлены те, кто к ситуации с Сухаревым никакого отношения не имеют.

Здесь надобно сделать лирическое отступление. У Леши Касаткина была девушка, вернее, целых две. Так получилось, что он долго и упорно ухаживал за Юлей, дочерью известного филолога, лингвиста, профессора Ленинградского университета Миклашевского, погибшего в прошлом году при трагических обстоятельствах[1]. Юля, чего греха таить, была типичной мажоркой, избалованной и капризной. Она вертела женихом как вздумается: то приближала его к себе, то отдаляла. И он от нее устал.

А потом в его жизни появилась другая. Ее звали Анной, по-дворовому — Анкой. Ее нельзя было назвать красавицей, она носила что придется и имела весьма смутное представление о косметике. И не потому, что от природы была неряхой и замарашкой — нет. Просто жила не так богато и вольготно, как Юля. Отец Анки — летчик Ягелев — дома почти не бывал, парил над облаками. Единственную дочку он любил, но времени на ее воспитание у него не оставалось, работа съедала все.

Анка после ранней смерти матери была предоставлена самой себе. Поступила в Институт инженеров водного транспорта, но училась больше по инерции и потому, что так надо. Все вокруг талдычили: негоже человеку без профессии. Получи специальность, и будет тебе счастье. Анка не спорила, решила, что диплом в любом случае не помешает, однако ее творческая душа лежала не к водному транспорту, а к музыке.

В те годы в Советском Союзе, и в частности в его Северной столице, входил в моду рок. Из рук в руки передавались магнитные пленки с записями «Битлов» и «Роллингов», молодежь отращивала длинные волосы, обвешивалась металлическими побрякушками и усиленно осваивала музыкальные инструменты, причем не какие-нибудь тоскливые баяны и скрипки, а модерновые гитары и барабанные установки. В гаражах и на квартирах репетировали самодеятельные ансамбли, которые, в отличие от официально разрешенных ВИА, лабали не ура-патриотические гимны о строительстве БАМа, а нечто громыхающе-концептуальное.

Вот и Анку занесло в тлетворную среду. Она познакомилась и сблизилась с первыми ленинградскими рокерами, сама пробовала сочинять, участвовала в квартирных концертах. Касаткин сошелся с ней, когда судьба однажды забросила его в котельную, где как раз собирались на свои неформальные сходки представители андеграунда. Там, в тепле и вдалеке от милицейских нарядов, возникала необыкновенная атмосфера — зыбкая, чарующая и немного щекочущая нервы.

Анка не обладала той королевской надменностью, что была свойственна Юле, однако недостатки у нее тоже имелись. Любое неосторожное слово выводило ее из себя. И это утомляло Касаткина не меньше, чем Юлины капризы.

Положение осложнялось тем, что обе девушки были к нему неравнодушны. Юля поначалу, когда он еще играл за молодежку, относилась к нему с некоторым высокомерием, но после триумфального выезда на Кубок Шпенглера зауважала. Поверила, что он способен добиться в хоккее истинных высот, и выказала недвусмысленное намерение стать его спутницей на этом тернистом, но таком заманчивом пути. Что до Анки, то она любила его не за кубки и медали, а потому что ей было с ним интересно. Он не задавался и в замызганной котельной чувствовал себя более свободно и органично, чем в ратуше швейцарского Давоса, где хоккеистов «Авроры» после победы в турнире принимал бургомистр. Но с Анкой было сложно, она не играла с ним, требовала предельной искренности, а постоянно выворачивать сердце наизнанку — это, знаете ли, мучение…

В общем, выбирал Касаткин, выбирал и не мог выбрать. Его метания привели к тому, что Юля узнала о существовании Анки, а Анка — о существовании Юли. Начались скандалы, обвинения, требования определиться и не морочить голову. Затурканному Касаткину хотелось, как улитке, залезть в раковину и не высовываться. Раковиной стали для него тренировки и матчи. Целыми днями он пропадал на катке и в физкультурном зале, сознательно не оставляя себе времени на амуры. Постепенно контакты с кандидатками в невесты сократились до минимума. С Юлей иногда, не чаще раза в неделю, созванивались, а с Анкой, у которой не было домашнего телефона, он уже и забыл, когда виделся. Кажется, в середине февраля… или еще раньше? Сама она — гордая! — о себе не напоминала. Да и Юля, по-видимому, разочаровалась в нем, не приглашала в гости, не предлагала, как прежде, посидеть вдвоем в кафе…

Но сейчас не до сантиментов. Битюги разнюхали про Юлю и в любой миг могут к ней нагрянуть. Откуда разнюхали, понятно — Сухарев, когда играл осенью за «Аврору», видел с ней Алексея, расспрашивал, гаденыш, что за симпатяга и нет ли у нее сестры-близняшки… Касаткин ему тогда сдуру наговорил лишнего, хвастался, остолоп, близким знакомством с родственницей научного светила.

У Юли есть чем поживиться. От папы-коллекционера и раритеты книжные остались, и подлинники знаменитых художников, не говоря уже о дорогих сувенирах, которые профессор Миклашевский привозил из заграничных командировок. Там добычи не то что на две тысячи — в разы больше!

Касаткин