Зарубежный детектив 2026-7 - Сандроне Дациери

— Смерть Миры? Зачем вы этим занимаетесь? Столько времени прошло. В эту субботу исполнится десять лет, как ее... — Пастор замолчал.

— Я понимаю. Поймите меня правильно: мы расследуем не гибель Миры, а совершенно другое преступление. Буквально пара вопросов, и я уйду. — Карл достал блокнот. — Клиника «Харис» вам о чем-нибудь говорит?

Священник покачал головой:

— Нет, никогда не слышал.

— А имя Оле Хорстен?

— Нет. — Настоятель смотрел на него с нарастающим недоумением.

— Йетте Хорстен? Конрад Хорстен?

— Никогда не слышал. Они живут в нашем приходе?

— А Лизе и Асгер Риттер? Много лет назад они управляли аптекой в Фреденсборге, а также владели дачей в Ассербо.

— Ассербо?.. Тоже нет, — в глазах Тёгера отразилось полнейшее недоумение. — И я совершенно не понимаю, какое отношение всё это имеет к нашей дочери. Мира погибла в аварии с участием одной машины, других автомобилей там не было. Выводы полиции были однозначными.

Карл поерзал на стуле: пиджак, кажется, немного сел за то время, что висел в шкафу.

— Я здесь главным образом для того, чтобы исключить любую связь между Мирой и делом, которое мы ведем. Вы ведь знаете это выражение: «проверить каждую деталь»?

Пастор молча кивнул.

— Вы слышали когда-нибудь, чтобы Мира упоминала эти имена или места?

— Кажется, нет. А частная клиника... зачем она ей? Она принципиально выступала против пластической хирургии, если вы об этом. — Тёгер Дам снял очки без оправы и потер глаза. — Она была нашим единственным ребенком. Нашим солнышком. — На лице пастора проступила мимолетная улыбка, но тут же угасла. — У нее всё складывалось отлично, она изучала политологию, это было ее призванием — она была очень идейной девушкой, хотела изменить мир к лучшему. Занималась общественной деятельностью, горячо поддерживала международное сотрудничество. ООН, ЕС — всё то, во что мы, старые циники, уже давно верить перестали. Она переехала в квартиру на улице Херлуфа Тролле в Копенгагене, которую снимала вместе с близкой подругой. Проще говоря, она была счастлива. Моя жена даже подозревала, что у нее появился парень, но познакомиться с ним мы так и не успели.

— Он не пришел на похороны?

— Насколько мы знаем, нет. Если честно, тогда нам было совсем не до этого. Мы просто обсуждали это позже, ведь каждый год в день ее гибели кто-то анонимно присылает букет на ее могилу. Мы считаем, это трогательный жест. И если эти цветы от ее парня, значит, он горюет так же, как и мы. Но имя отправителя магазин раскрывать не имеет права — таковы правила. — Голова Тёгера опустилась, и Карл дал ему несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Вы говорите, она жила в Копенгагене. В день аварии она приезжала к вам или только направлялась сюда? — спросил он.

— На этот вопрос мы никогда не получим ответа. Авария случилась в понедельник поздно вечером. Она была нарядно одета. В безумно дорогой свитер, который моя жена купила ей в Париже, и легкую юбку, совсем не по сезону. Она разбилась меньше чем в километре от нашего дома, но в тот вечер мы ее не ждали.

— То есть вы не знаете, что она делала в этих краях?

— Мы подумали, что она была где-то в гостях и просто захотела приехать домой к родителям. Чтобы ее приласкали, выслушали. Мы были очень близки. Наверное, что-то случилось, раз она села за руль выпившей. Обычно она была такой благоразумной.

— Карл кивнул и сделал пометку. — Машина принадлежала ей?

— Старая машина моей жены. Мира сдала на права только в двадцать три года, долгое время она панически боялась водить. Но потом набралась смелости, сама скопила на уроки вождения, подрабатывая во время учебы. Мы сочли это настоящим достижением и решили сделать ей сюрприз — подарили этот маленький «Форд Ка» на день рождения. — Он поднял полные вины глаза. — Стоит ли говорить, сколько раз мы корили себя за этот подарок. Иногда мне кажется, что я сам ее убил. Подарил ей орудие смерти.

Карл закрыл блокнот, обдумывая его слова. Какая тяжелая ноша для отца.

— Вы так и не выяснили, где она была перед аварией?

Пастор покачал головой:

— Ей было двадцать четыре года, у нее был огромный круг общения, мы знали далеко не всех. На отпевании церковь была забита до отказа.

— Вы сами проводили службу?

Тёгер кивнул:

— Я дал ей жизнь, я крестил ее, проводил конфирмацию[269], поэтому хотел сам проводить ее к Богу. У Господа наверняка был свой замысел, просто мы его пока не знаем... Мне приходится так думать, иначе я просто не смогу дальше заниматься этой работой.

Он поднялся, вышел из комнаты и вернулся с фотографией в рамке. На снимке была изображена гнедая лошадь с призовой розеткой на уздечке, а рядом стояла девочка лет пятнадцати в жокейской куртке и с длинными русыми волосами.

— Мира, — тихо произнес он. — Такой я ее и помню.

— Красивая девушка, — сказал Карл. Он на секунду прижал ладонь к плечу священника и попрощался.

Через несколько минут он снова стоял на Страннвейен с блокнотом в руках, а все его нервные окончания буквально требовали никотина. Он лихорадочно похлопал себя по карманам и вспомнил, что его заначка припрятана дома в ящике с инструментами, к которому Мона — да и он сам — притрагивались только в самых крайних случаях.

Он посмотрел в блокнот и подчеркнул слова «тайный парень?». Если студентка наряжается в понедельник вечером, скорее всего, у нее свидание. Но почему этот человек так и не пришел на похороны? Не явиться в такой ситуации было как минимум некрасиво, а как максимум — подозрительно. Карл достал ручку и приписал рядом: «женат?».

Он перешел дорогу и взглянул на церковную башню. Было уже 19:10, через двадцать минут он должен сидеть на сцене «Луизианы», поэтому он трусцой побежал по тротуару в сторону музея.

Навстречу ему шел мужчина в черной шапке, наушниках, глубоко засунув руки в куртку. Он что-то напевал под нос. Похоже, этот прохожий не планировал слушать рассуждения Карла о тонкостях драматургии и создании реалистичных персонажей. Винить его за это было трудно: Карла