Искатель, 2010 № 07 - Журнал «Искатель»

У меня не оставалось времени даже подумать о том, как бы я поступил, если бы у меня это время было. Корабль имел, видимо, свои представления о последнем моменте существования, потому что вдруг заявил: «А хорошо мы с тобой полетали, верно?»

Хорошо, конечно, подумал я, только мало.

После чего приливные силы черной дыры разодрали нас обоих на лоскуты, а лоскуты распылили на атомы, а атомы проглотили и зашвырнули в центр сферы Шварцшильда, о котором никто из ученых так и не имеет никакого понятия.

Не скажу, что это были приятные ощущения.

Когда я очнулся, вокруг была темнота и сверкали звезды. Чувствовал я себя так, будто находился в невесомости, а посмотрев на приборы, понял, что так и есть на самом деле. Я, конечно, понимал, что невесомость на корабле еще не говорит о том, что мы вырвались из черной пропасти — ведь если куда-то падаешь, пусть даже в мир другой вселенной, то тяжести не ощущаешь.

Но почему я оказался цел, хотя точно помнил, что приливные силы разорвали мое тело и вынули душу?

Прежде всего нужно было убедиться в том, что звездолет тоже пришел в себя после перегрузок.

— Эй, — сказал я, — ты жив?

И только сказав это, я понял, что говорил на иврите, и корабль меня не поймет. В ответ мне на чистом иврите было сказано:

— Жив, жив, и даже здоров, насколько это возможно.

От удивления я на некоторое время потерял дар речи, а потом все-таки перешел на чистый дарсанский и спросил:

— Будто коты на помосте уважают богатство?

Если поставить на нужное место нужные русские слова, это означало:

— Так все-таки жив ты или нет?

— Что за околесицу ты несешь? — переспросил корабль на иврите. Он не знал дарсанского! Я подумал, что, видимо, попал на тот свет и сейчас нахожусь в каком-то из вариантов загробного мира.

— Ты будешь отвечать или мне самому прокладывать курс к Земле? — продолжал звездолет на иврите с таким видом, будто в жизни не знал иного языка.

— Буду, — поспешно сказал я. В конце концов, на том свете должны быть свои правила общения, почему бы им не подчиниться? — Можешь мне сказать, где мы находимся?

— Неважно где, — ответил корабль, — важно — когда, хотя, честно говоря, оба эти понятия неотделимы друг от друга. А если конкретно, то мы, судя по всему, пролетели сквозь центр черной дыры и выпали в иную вселенную, где наша черная дыра является белой, то есть не проглатывает материю, а наоборот — выплевывает все, что может и чего не может. И следовательно...

Я попросил корабль заткнуться, что он сделал с великой неохотой.

Так, подумал я, теперь понятно. Все процессы здесь пошли в обратном направлении, раз уж я, разорванный на атомы в том мире, чувствую себя в этом прекрасно и способен рассуждать здраво. Значит, прежде всего: скоро мы будем в открытом космосе и можем лететь к Земле. Но поскольку все процессы здесь идут в обратном направлении, то, чтобы попасть к Земле, нужно на самом деле направить корабль назад, к Дарсану. Второе: я буду здесь молодеть, а не стареть. Но если так, то и Земля должна двигаться от будущего к прошлому, и когда я на нее все-таки попаду, там окажется примерно каменный век. Что мне там и тогда делать? Умереть в младенческом возрасте в результате детского недержания материнской груди? Ни за что! Это противоречит моим убеждениям!

На мой взгляд, выход был только один, но я не знал, согласится ли с ним корабль.

— А черные дыры здесь есть, — спросил я, — или только белые?

— Есть, — отозвался корабль, еще не ощутив подвоха. — В полупарсеке от нас.

— Давай от нее подальше! — потребовал я. — А то сам понимаешь...

И в этом моем предложении корабль подвоха не обнаружил. Взревели двигатели, и, как вы понимаете, через каких-то полчаса мы оказались там, где не хотели: в плену очередной черной дыры. Если вы думаете, что вторично переживать собственную смерть — занятие приятное и благородное, то вы ошибаетесь. Впрочем, я пока не встречал людей, кто бы думал именно так. Во всяком случае, когда я очнулся вторично, то по виду созвездий понял, что мы — в нашем мире. Более того — в окрестностях Солнечной системы.

— Послушай, — сказал я кораблю на иврите, — извини, что я так с тобой поступил, но мне нужно было...

Корабль молчал. Я произнес речь, я просил прощения, я готов был бухнуться перед пультом управления на колени. Корабль безмолвствовал. Вскоре нас обнаружила земная служба слежения, и мы опустились в космопорте Бен-Гуриона. Все маневры корабль выполнял безупречно, но при этом молчал как рыба.

Ну и ладно, подумал я, выходя на посадочное поле, над которым трепетал в воздухе влаг Соединенных Штатов Земли. Главное, я дома.

Но все-таки, думал я, почему в том мире корабль вдруг заговорил на иврите и почему, вернувшись, отказался говорить вообще? Эта мысль мучила меня добрых пять минут, пока я шел пешком к зданию космовокзала.

Вернувшись из полета сквозь черную и белую дыры, я уже в космопорте принялся рассказывать всем и каждому о том, что мне пришлось пережить. Странное дело: все меня слушали с интересом, но каждый норовил доказать, что ничего особенного я не совершил. Подумаешь, черная дыра, у нас каждый день народ шастает сквозь черные дыры, большие и малые, что в этом интересного?

По-моему, надо мной просто подшучивали. Я-то точно знал, что мой вынужденный полет был первым в своем роде, и очень надеялся, что на моем веку — последним. Как я ошибался!

Поставив дарсанский корабль на стоянку, я попрощался с ним вежливым кивком головы, поскольку на большее ему рассчитывать не приходилось: он меня жестоко обидел своим неожиданным молчанием. Промолчал корабль и на этот раз, и я отправился домой, чтобы, усевшись в кресло, позвонить жене своей Далии, до сих пор ожидавшей меня (я на это надеялся!) в нашем межзвездном разведчике где-то между орбитами Юпитера и Сатурна.

Войдя в квартиру (звуковой код почему-то не действовал, пришлось выломать дверь плечом), я сразу почувствовал неладное. Все было на своих местах, ничего не пропало, но... Появилось что-то лишнее, и это выглядело подозрительно. Я терпеть не мог зеленых насаждений в квартире, а сейчас весь подоконник был уставлен цветочными горшками, и ничего, если бы они были пустыми, так нет же — в каждом торчало зеленое пугало, нарушая первозданную красоту, созданную