Искатель, 2011 № 01 - Журнал «Искатель»
— По капельке?
— Какой такой капельке?
— Да вот, — Бахмагузин вытащил из ниоткуда четвертинку. В лунном свете она казалась волшебным сосудом, заключившем в себя духа могущественного и знатнейшего. Например, джинна Гассана Абдурахмана ибн Хоттаба. Прячется, лицо арабской национальности! Милиции боится!
— Водка? — не поверил Морозовский.
— Натуральнейшая!
— Можно погладить?
— Пожалуйста!
Соколов вернулся в комнату, где после поиска, стоившего полкоробка спичек, нашел стаканчики. В пивные кружки четвертинку разливать как-то несолидно. Если б четверть!
— А с чего — водка-то? — спросил Морозовский. — Чай, не графья!
Действительно, водку у нас пьют редко. При нынешнем уровне самогоноварения оно как-то даже стыдно.
— Ну, у меня ведь теща гостила, знаете?
— Знаем!
— Вот. А сегодня уехала!
Повод не хуже других.
Бисмарк говорил, что человек не имеет права умереть, не выпив пяти тысяч бутылок шампанского. Мы люди не прусские, а русские, жизнь измеряем водкой.
Четвертинка на четверых — просто смазка, шагать веселее.
Мы весело и зашагали: Соколов на север, Морозовский на восток, а мы с Бахмагузиным на юг. Попутчики. На километр. Затем я пойду домой, а Бахмагузину еще километра четыре. Он иногородний, из соседнего хозяйства «Плодовод». Велика страсть к шахматам...
Летний вечер. Собственно, уже и ночь, Теплое засыпает. Где-то орал пьяный, не разберешь, поет или власть обличает. Мы шли по дороге, сторонясь проезжающих машин. Дорога просохла, грязи нет, но ведь и водители люди. Любят принять для смазки...
С Бахмагузиным мы распрощались на перекрестке. Я по-трюхал к себе, размышляя, куда уходит жизнь. Большая деревенская философия. Сократ глубинки.
Дом, двухэтажная панелька, младший брат городских хрущоб, темнел впереди.
Тускло светились два окошка.
Вдруг я услышал за спиною шаги. Бахмагузин? С него станет. Захотел еще в шахматы поиграть или надеется, что у меня есть чего выпить. Вообще-то и я бы не прочь и того, и другого, но именно сегодня мне нужно передохнуть.
Я остановился. Подожду и попытаюсь убедить его пойти восвояси. Из дома-то гнать неловко.
Луна, как нарочно, ушла в тучу, ничего не видно. Помстилось, верно. Глюки. От переработки и нездорового образа жизни.
Я плюнул и поплелся дальше. У нас тут не город, бояться нечего. Преступность ничуть не меньше, чем в городах, давешний случай тому доказательство. Разного я нагляделся, и того, кто толкует о высокой духовности деревни, я бы взял себе в помощники на пару месяцев, пусть повскрывает трупы со мной. Но в девяти случаях из десяти деревенские убийства — «на бытовой почве». Выпили, вспомнили старые обиды или придумали новые, и пошло-поехало. Пьют много. Не пьют — пьем. Нужно завязывать. Потихонечку. Сначала рюмочку сбавить, через неделю — две, потом три и так до полной трезвости.
Сколько я выпиваю в среднем, в пересчете на водку? Какими рюмками мерить...
Вдруг — о чудо! — вспыхнул уличный фонарь! И в окнах домов засветилось! Ура! Пустили-таки Днепрогэс!
Я обернулся. Ну, где мой попятошник? Никого. Горел-то один фонарь, рядом со мною, остальные — который разбит, который просто перегорел....
Ладно, никого — и не нужно.
Пока не погасло, хорошо б дойти до дома.
Через пятьдесят шагов я, неожиданно для себя, резко оглянулся.
Опять никого.
А через сто шагов я уже был за дверью своей квартиры.
Что напуган, я осознал, когда запер дверь. На два оборота, еще и цепочку навесил. И чего испугался, а? Расшалились нервы, плюс зреющий алкоголизм. Сколько таких, как я, спиваются с круга?
Проявлю волю и брошу. Прямо сейчас. Сию же минуту. Не выпью ночную рюмку, вот. Не очень-то и хочется.
Действительно, не хотелось.
Я лег в постель. Завтра на работу выйду попозже. Отосплюсь.
Но сон не шел. Обиделся, что трезвый?
Я пялился в потолок, причем пялился совершенно напрасно, ведь темно.
Маркиза завыла — долго, протяжно. И сон, было подступивший, сразу исчез.
Я сел, начал искать фонарик — он у меня обычно под рукой лежит. А сейчас запропастился.
Дошло, что можно просто лампу включить.
Включил.
Кошка стояла у двери, выгнув спину, скалясь и выпустив когти.
Незваные гости?
Я, шатаясь от усталости, прошел в коридорчик.
С той стороны двери ничего не слышно. Дверь у меня тоненькая, почти фанерная. Железную заводить или дубовую все как-то не собрался. К дубовой двери квартира моя никак не подходит.
Кошка зашипела теперь уже на меня. Не пускает.
Дурное самолюбие заставляет открыть дверь, посмотреть, нет ли кого. Или я не мужчина? Страшно показаться трусом. Но страх я пересилил и дверь не открыл.
Пережду.
Никто не стучал, не сопел и не кашлял, не ломился, в замке не ковырял. Где-то гудел водопровод, только и звуков.
Я послушал-послушал да и успокоился. Но не раньше, чем Маркиза отошла от двери. Она легла в кресло, но продолжала посматривать в коридорчик.
Второй час ночи.
Я вернулся в постель и лег, тоже лицом к коридорчику.
Лег — и уснул.
4
Спать я надеялся часов до девяти, лучше — до десяти. Но в половину девятого меня разбудил стук, торопливый, раздраженный.
За дверью стояла санитарка.
— Срочно до главврача требуют!
— Случилось что?
— Кадаверную обокрали! — Она произносила «котаверную». Коты ей были понятнее кадавров.
— Иду, — отпустил я ее.
Телефон у меня есть, хирургу просто положено иметь дома телефон, но неделю назад рыли канаву и порвали кабель, и потому связь моя с больницей беспроводная. Курьеров посылают.
Особенно торопиться я не стал: когда срочно, курьер приезжает на «скорой помощи», а если ногами, то аллюр один крест.
Приготовил яичницу с салом (три яйца — двести калорий, сто граммов сала — еще девятьсот, поел. Выпил крепкий кофе без сахара. Умылся, побрился, посмотрел в окно на лужу у дороги. Края ее подсохли, солнце палит, небо без туч, следовательно, можно идти в туфлях.
Яичница, кофе и яркое солнце наполнило меня бодростью, оптимизмом. Ночные страхи улетучились вместе с тьмой, жизнь стала красивой и удивительной. Вот только кража в кадаверной... Зря я вчера спирт оставил.
Но пошел я не в кадаверную, а в кабинет главного врача. Вовремя попасть начальству на глаза — главное в сельской жизни. Отличие села от города не в грязи, не в воздухе, а в особенностях найма. Нанялся — что продался. В городе поругался с начальником, директором,