Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов

Но выстрела никто не услышал, и казалось, что ожидание длится целую вечность, как будто ночь дала природе приказ замереть навсегда. Адам бросился на Мареева, с разбега толкнул его, и тот неуклюже повалился на землю, но Адам рывком поднял его, и их лица оказались так близко друг к другу, что дым их взаимной ненависти смешался и закурился над их головами.

Никифоров и его люди по-прежнему не вмешивались, потому что, приставив дуло пистолета к затылку майора, Борейко крикнул им:

— Я увожу его с собой, дайте мне уйти.

Ответом ему было молчание, и, к счастью, никто не заметил огонёк торжества, вспыхнувший в глазах полковника.

* * *

— Садись за руль, — Адам толкнул Мареева к машине с правой стороны, чтобы не подставиться под возможный огонь полицейских. Тот послушно пролез через кресло и схватился трясущимися руками за руль, но дрожь, которую он пытался унять, вызвана не только страхом, но и отчаянием, неспособностью выразить его смутное ощущение, очень похожее на чувство вины. Но не за то, что он убил Феликса Фагина, а за то, что сам остался жив.

Люди Никифорова так ничего и не попытались предпринять без приказа, хотя про себя Мареев умолял их:

«Стреляйте же, чего вы ждёте?!» Холодное дуло пистолета у затылка успокаивало его, доставляя ему мазохистское удовольствие — скорее бы. Но ствол пистолета переполз ко рту, куда Адам затолкнул его со всей силой. Вкус металла заполнил рот майора, и прикосновение металла к эмали зубов издало противный глухой скрежет.

— Давай, трогайся! — велел Борейко.

«Палите по машине, по нам! — про себя умолял Мареев коллег. — Надо его остановить любой ценой». Машина задним ходом выехала из сада и развернулась на дорожке, ведущей к шоссе. Как только она исчезла из виду, Никифоров мягко приказал:

— Предупредите дежурную часть.

И его сотрудники разошлись по своим машинам, гадая, что бы такое могло быть в голове у шефа, что помешало им сейчас вмешаться.

— Ты убивал уже кого-то до моей жены? — тихий голос Борейко прозвучал, как гром небесный, и Мареев ещё сильнее вцепился в руль, чтобы тот не видел, как дрожат его руки. Дуло пистолета уткнулось ему в щёку.

— Не-а… — едва слышно ответил майор.

Возле знакомого ельничка Адам приказал:

— Останови здесь!

Что бы ни сказал теперь Мареев, это уже не имело значения. Майор больше не представлял собой ничего, кроме человеческой оболочки, наполненной страхом. Он остановил машину и бросил на Борейко умоляющий взгляд, но ответного не получил. Адам предельно спокойно открыл дверь и велел ему выходить. Майор покорно вышел на обочину дороги. «Хоть бы какой-нибудь грузовик промчался, чтобы сбить меня и унести в небытие». Но грузовики в это ночное время были редкостью. Мареев поймал себя на мысли, что перестал чувствовать дуло пистолета на щеке. Жестом Адам приказал ему идти вперёд, и он пошёл в обход капота машины, и, поскольку бившая его дрожь по-прежнему не унималась, вдруг повалился на колени, бесшумно и беззвучно. Ночь отняла у него последние силы, нервы и всякое желание сопротивляться. Прислонившись к радиатору, он вдыхал запах бензина и тепло мотора. Адам молча смотрел на него, поняв, что майор, несмотря на молодость, выбился из сил и не сделает больше ни шага. Вокруг машины сгущался плотный туман. Адам наклонился, поднял Мареева за воротник куртки, развернул к себе лицом, повалил на радиатор и поднял вверх руку с пистолетом. Несколько мгновений он и сам смутно представлял, что будет делать. Всё произошло так быстро! Перед глазами молнией мелькнули тело Веры, распростёртое на земле, тело Феликса Фагина, политая кровью земля. Мучительный запах и того и другого. Последний взгляд Фефы. Запах конюшни, приступ тошноты. Адам приставил пистолет плашмя к лицу майора, дулом вверх и курком, как раз на уровне глаза, придавив ему нос рукояткой.

И выстрелил. Потом ещё раз. Ночь отозвалась далёким эхом. От каждого выстрела Мареев вздрагивал. Адам выстрелил в третий раз. Потом в четвёртый и пятый.

Марееву показалось, что мозг покинул его и унёсся в лунное зимнее небо, а барабанные перепонки лопнули. Горячие крошки пороха больно въелись в кожу. Полсотни маленьких кратеров жгли и жгли щеку до одури, сводили с ума так, что он предпочёл бы потерять сознание, но мелкие ожоги не позволяли, держали в напряжении, равно как и раскаты выстрелов, продолжавшие греметь в ушах.

Адам отступил, бросил на землю своё оружие, и на земле снова воцарилась тишина, но только не в душе у Мареева. Ему, застывшему на месте, оставалось только открыть глаза и даже не испытать при этом удовлетворения от того, что он остался на этом свете. Наклонившись над ним, Адам постучал ему по лбу согнутым указательным пальцем.

— Надеюсь, эти пять пуль ты навсегда сохранишь здесь!

Потом выпрямился, обошёл капот машины, сел за руль, врубил скорость и отъехал на метр или два.

Вата тумана уже начинала вытеснять тревожную ночь. Адам включил вторую скорость, дал ускорение и резким поворотом руля объехал человека, сидевшего на холодной земле. Его машина сразу исчезла в темноте, как будто уходящая ночь всосала её.

Он подумал, что только сейчас наконец он может позволить себе заплакать.

* * *

Ровно через день, до обеда, когда Люся, жена Лёнчика, как обычно, сидела на диване за шитьём, в их квартиру позвонили, но она звонка не услышала, потому что из приёмника у неё перед носом, как обычно, неслась оглушающая музыка, что-то вроде тяжёлого рока. А Лёнчик в это время, закатив глаза, упоённо и вполне профессионально отбивал ритм вилкой и ножом, стуча по обеденному столу на кухне, и звонка тоже сразу не расслышал. Его услышали их ребятишки, игравшие на полу в детской со своими машинками, но открыть всё равно не смогли бы — малы ростом. Отдельно от ребят, в своём углу, на маленьком стульчике одиноко сидела девочка с грустным лицом, одетая во что попало. За окном лил проливной дождь. Только когда позвонили вторично, Лёнчик услышал звонок и потащился открывать. Для начала он с опаской приблизился к двери и, гадая, кого принесла нелёгкая, спросил:

— Кто там?

— Киржак, — ответил Альберт.

И когда Лёнчик открыл дверь, незваный гость, как был в мокром плаще, вошёл, даже не взглянув на хозяина, направился в детскую и обратился к девочке.

— Ну ты как? Готова?

Она была