Случай из жизни Джона Окхерста - Фрэнсис Брет Гарт

На щеках Джека вспыхнул румянец, и он было приподнялся, но Гамильтон держал его цепко.

— Слушай же! В моем кармане ты найдешь два письма. Забери их! Почерк тебе знаком. Но обещай, что прочитаешь, лишь оказавшись в уединении. Обещай мне.

Джек не произнес ни слова и сжал письма пальцами так, будто они были раскаленными углями.

— Обещай мне, — еле слышно прошептал Гамильтон.

— Почему? — спросил Окхерст, роняя руку своего друга.

— Потому что, — с горькой усмешкой сказал умирающий, — потому что… когда ты их прочтешь… ты вернешься туда, куда зовет тебя сердце, и там обретешь гибель!

Это были его последние слова. Он слабо сжал руку Джека, затем хватка ослабла, и он скончался.

Было почти десять вечера; миссис Деккер отдыхала, томно откинувшись на диване с романом в руках, пока ее муж в барной комнате гостиницы вел разговоры о политике. Это была теплая ночь, и французское окно, выходящее на маленький балкон, было приоткрыто. Внезапно она услышала на балконе шаги и с легкой тревогой подняла глаза от книги. В следующую секунду окно торопливо распахнулось, и в комнату ступил мужчина.

Миссис Деккер вскочила на ноги, тихонько вскрикнув в тревоге.

— О боже, Джек, ты с ума сошел? Он вышел всего на минуту, может вернуться в любой момент. Приходи через час, завтра, в любое время, когда мне удастся от него отделаться, — но сейчас уходи, дорогой, прошу тебя.

Мистер Окхерст прошел к двери, закрыл ее на задвижку и, не произнеся ни слова, повернулся к миссис Деккер. Его лицо осунулось, а пустой рукав пальто скрывал забинтованную и окровавленную руку.

Тем не менее голос ее не дрогнул.

— Что случилось, Джек? Зачем ты здесь?

Он распахнул полу плаща и бросил два письма ей на колени.

— Я здесь, чтобы вернуть тебе письма твоего любовника, чтобы убить тебя — а затем и самому умереть, — сказал он едва слышно.

Среди многочисленных достоинств этой прекрасной женщины была и неукротимая отвага. Она не лишилась сознания, не закричала — просто тихо села на диван, сложила руки на коленях и спокойно сказала:

— А почему бы и нет?

Если бы она дрогнула, выказала хоть тень страха или раскаяния, попыталась объясниться или попросить прощения, мистер Окхерст счел бы это несомненным свидетельством ее вины. Но только храбрый человек способен увидеть, насколько храбр другой человек. Отчаяние не уступает ничему — только другому отчаянию. А мистер Окхерст мыслил сейчас не настолько здраво, чтобы оценить ситуацию с точки зрения объективной морали. Даже сейчас, охваченный гневом, он не мог не восхищаться этой стойкой женщиной.

— Почему бы и нет? — с улыбкой повторила она. — Ты подарил мне жизнь, здоровье и счастье, Джек. Ты подарил мне свою любовь. Почему бы тебе не забрать свои подарки обратно? Давай же. Я готова.

Она протянула ему руки с совершенной грацией мягкости, не покидавшей ее с первого дня их встречи здесь. Джек поднял голову, бросил на нее безумный взгляд, упал на колени и порывисто прижал подол ее платья к горящим от лихорадки губам. Но миссис Деккер была слишком умна, чтобы тотчас же праздновать победу; слишком умна и все же слишком женщина, чтобы удержаться и не закрепить успех. В эту же секунду, будто бы следуя порыву гневной и оскорбленной личности, она поднялась и повелительным жестом указала на окно. Мистер Окхерст также поднялся, бросил на нее взгляд и, не говоря более ни слова, исчез из ее жизни — навсегда.

Оставшись одна, миссис Деккер закрыла окно и заперла его на задвижку, а затем подошла к каминной доске и одно за другим сожгла в пламени свечи оба письма. Не подумайте лишь, что даже в этот непростой момент она осталась хладнокровна. Ее рука дрожала, и, не будучи по природе своей жестоким человеком, на несколько минут (возможно, чуть дольше) она почувствовала себя ужасно, и уголки ее чувственного рта опустились. Когда вошел мистер Деккер, она кинулась к нему с чистосердечной радостью и уютно устроилась на его широкой груди, дающей чувство безопасности, — что донельзя взволновало и растрогало беднягу.

— Я слышал сегодня страшные вести, Эльзи, — сказал мистер Деккер, когда с нежностями было покончено.

— Не рассказывай мне ничего страшного, милый; я чувствую себя нехорошо сегодня, — ласково попросила она.

— Но речь о мистере Окхерсте и Гамильтоне.

— Прошу тебя!

Мистер Деккер не мог устоять перед миниатюрным изяществом этих безупречных рук и чувственных губ и взял ее руки в свои. Внезапно он сказал:

— Что это?

Он указал на подол ее белого платья. Там, где его коснулась рука мистера Окхерста, виднелось пятнышко крови.

Разумеется, ничего страшного не произошло; она всего лишь слегка порезалась, когда закрывала окно, створка такая массивная! Если бы мистер Деккер не забыл закрыть ставни перед уходом, возможно, этого бы не произошло. В этой реплике было такое искреннее раздражение, такой праведный напор, что мистер Деккер преисполнился сожаления. Но миссис Деккер простила его с изяществом, которое я отмечал ранее на этих страницах. С позволения читателя, мы оставим эту пару в ореоле всепрощения и уверенности в своем семейном счастье и вернемся к мистеру Окхерсту.

Спустя две недели он вошел в свою квартиру в Сакраменто и с привычным достоинством уселся за столик с «фараоном».

— Как рука, Джек? — спросил его какой-то неосторожный игрок и улыбнулся.

Джек поднял спокойный взгляд на говорившего.

— Немного мешает сдавать, но я могу делать это и левой.

И игра продолжилась в чинном молчании, всегда сопровождавшем столики, за которыми восседал мистер Окхерст.

По смыслу на вопрос должен быть отрицательный ответ, например: «- Нет. Конечно.»

Накладка, не было Фитц Отто, был «Джон Отто, более известный как Иоанн Бургосский», да и фраза странная. Если из неё выбросить «Фитц Отто», будет всё путём.