Зарубежный детектив-2026-13. Книги 1-10 - Мишель Бюсси

— А потом? На следующий день? Через неделю? Через месяц?

— …

— У тебя осталось тридцать секунд, Карим. Ты не говоришь мне правду.

— …

— Двадцать секунд. Я не могу начать новую жизнь с лжи. Я слишком много страдала, я избавлю от этого своего ребенка. Выбор за тобой.

— Это и мой ребёнок тоже, Нина.

— Ты мне не ответил, у тебя осталось десять секунд.

— Ты не имеешь права разлучать меня с моим ребёнком! Он наш общий! Он…

— Пять секунд, Карим, решись.

Я повернула ручку двери кабинета доктора Белькруа. Я надеялась, что Карим что-нибудь скажет. Я просто хотела иметь возможность ему доверять.

— Я хочу войти с тобой, Нина. Это мой ребёнок. Это моё право!

Ноль секунд.

— А кто тебе доказал, что он твой?

И я закрыла за собой дверь гинекологического кабинета.

Мы обе гуляем по набережной Руана, вернее, все трое, только вот твой малыш Феликс уже не бодрствует, он уснул в коляске за четверть часа до фейерверка. Ничто не смогло его разбудить — ни финальный залп, ни сирены кораблей. Он сжимает в своих маленьких кулачках свою игрушку Тинки-Винки. Я подумала, что мне снится сон, когда обнаружила эту ужасную фиолетовую плюшевую игрушку с экраном на животе и антенной на голове.

— «Из глубины своей темницы, — объяснила ты мне, — ты хотя бы избежала Телепузиков! Девять мам из десяти были бы готовы поменяться с тобой местами! - Это самый идиотский сериал в истории, мы все в итоге превратимся в идиоток.

Я ничего не отвечаю. Просто смотрю, как ты маневрируешь коляской среди прогуливающихся людей, толпящихся на набережной. Вдали слышу, как толпа аплодирует концерту Фауделя. Твой Феликс будет смотреть фейерверк на следующей «Армаде, - ему просто придётся подождать пять лет — пять лет — это ничто, когда ты свободен и полон нетерпения; твой Феликс поцелует свою первую подружку на «Армаде, - когда ему исполнится тринадцать, а потом впервые переспит с другой — на «Армаде, - когда ему исполнится восемнадцать. Она будет задавать ритм его жизни, как когда-то задавала ритм нашей.

— Ты больше никогда не видел Карима?

Я задала этот вопрос резко, пока твоя коляска терпеливо стояла перед толпой зевак у «Дара Млоджежи, - польского трёхмачтового корабля.

— Нет!

Категоричный тон твоего ответа не помешал мне настаивать.

— А он не пытался увидеть своего ребенка?

— Да! Но я устояла. И, поскольку я постоянно повторяла ему, что это, возможно, не его ребенок, он в конце концов устал.

Я смотрю на Феликса, на его чёрные вьющиеся волосы и маленькое загорелое личико: точно, ты зачала его не от финского моряка.

— Но он же действительно его, правда?

Ты наклоняешься над коляской, чтобы я не видела, как ты плачешь, но я не могу не заметить слезу, падающую на живот Тинки-Винки.

— Конечно. В моей жизни никогда не было никого другого. Ни одного мужчины, кроме Стиви.

Ты выпрямляешься. Я обнимаю тебя. Толпа течет вокруг нас, мы защищаем коляску, как две мамы-чайки, борющиеся с течением.

— Ты расскажешь мне, что случилось, Нина? Когда захочешь.

Ты высушиваешь слезы на ветру.

— Да! Не волнуйся, это все в прошлом, я хорошо живу без него. У меня хорошая работа, хорошие коллеги, несколько хороших друзей, я строю себе хорошую маленькую жизнь — это уже неплохо, учитывая, с чего я начинала. Именно это повторяет мне Бене, когда приходит пообедать со своей маленькой Зией. Что я — её самая большая гордость!

Я сдерживаюсь. А я, наверное, её самое большое разочарование. Мы подошли к «Миру. - Матросы играют на скрипках на палубе. Я вижу, как ты колеблешься.

— Джо тоже иногда приходит пообедать. Он рассказывает Феликсу истории о пиратах. Если вдруг ты…

Мой крик, наверное, заставил все русские смычки соскользнуть со струн.

— Нет, Нина! Ни в коем случае!

Ты удаляешься, включив пятую скорость на своей «Макларен» — это действительно марка твоей коляски, — но не сдаёшься.

— По крайней мере, выслушай меня. Вспомни! Сегодня мы знаем правду благодаря показаниям… Набиля. Когда твой отец вышел на мостик, твоя мама уже прыгнула.

— А мой отец гнался за ней! Это ничего не меняет, Нина. Он бил её, отбирал у неё все деньги.

— Он был алкоголиком! С тех пор он вылечился, понес наказание, отсидел шесть лет в тюрьме. Он изменился. С тех пор как вышел из тюрьмы, он работает на одной и той же работе — докером на силосах. Сейчас он хороший человек! Ты обещаешь, что подумаешь?

Я пожимаю плечами.

— Если это тебя порадует. Почему ты так хочешь, чтобы мы помирились? Ради него?

— Нет, ради тебя! Он нужен тебе гораздо больше, чем ты нужна ему.

Мы подошли к «Куаутемоку. - Влюблённые целуются на фоне мексиканского парусника, бесспорной звезды «Армады.

— Не думаю, Нина. Педагоги в тюрьме очень хорошо обо мне заботились, не хуже тех, кто заботился о нас в «Прерии. - Они нашли мне отличную работу, чтобы я могла реинтегрироваться сразу после освобождения. Кассирша в «Шопи» на площади Вье-Марше. И квартиру на улице Бон-Энфан, менее чем в ста метрах оттуда. Видишь, мне никто не нужен.

— Даже я?

Я опускаю глаза, чтобы ты не увидела, как мои слёзы во второй раз смачивают этого лилового монстра Тинки-Винки.

— А у тебя есть Феликс. Именно он, а не я, будет нуждаться в тебе.

Мне никто не нужен.

У меня почти такое ощущение, будто я и не вышла из тюрьмы. Или будто живу в чуть более просторной тюрьме, внутри старинных крепостных стен города Руана. Тюремщики поняли, что больше нет нужды следить за мной: я стала покладистой, послушной и уступчивой.

Я серьёзно и усердно выполняю работу, которую мне нашли. Ровно в 8:30 я сажусь за кассу; весь день улыбаюсь покупателям; свои сорок пять минут перерыва я использую, чтобы прогуляться — никогда далеко, перекусывая салатом на фоне голубей на площади Кафедрального собора или аббатства Сен-Уэн; когда коллеги просят меня, я помогаю им распаковывать коробки и наполнять их прилавки. Никто не может мне ничего предъявить. Завтра меня могут освободить за хорошее поведение. Освободить от чего? Освободить от жизни?

Вечером я возвращаюсь