Призрачный амбар - Джон Вердон
Хардвик пожал плечами. — Ну, ошибся. Перепутал один писк с другим. И что?
— Важно, почему я ошибся. Услышав сигналы датчиков CO₂, я решил, что это пожарные извещатели, потому что звуки были совершенно одинаковые.
— И дальше?
— А дальше произошло самое интересное. Я был настолько уверен, что пищат извещатели на потолке, что действительно слышал звук сверху. Слышал его над головой, а не у плинтуса под ногами.
— И что ты из этого выводишь?
— Что мои убеждения способны заслонять то, что на самом деле сообщают мне органы чувств.
— И искажать твоё представление о происходящем в Гладстоне?
— Возможно.
Хардвик сверкнул своей холодной ухмылкой. — Что ж, раз я ни черта не знаю об этом деле, мои органы чувств должны работать как следует.
Вернулась усталая официантка с клаб-сэндвичем Гурни и чизбургером Хардвика, пообещав вскоре принести напитки.
Хардвик откусил большой кусок чизбургера, задумчиво прожевал и положил его на тарелку. — Если оставить в стороне эту глубокомысленную чепуху о пищании, что, по-твоему, здесь происходит? У тебя наверняка есть теория. Ты же на них помешан.
— У меня несколько теорий, но ни одной я не доверяю.
— Какая любимая?
— «Любимая» — слишком положительное слово.
Гурни пересказал гипотезу, которой делился с Хоскинсом: кто-то убил трёх женщин, прикрывшись пылевой бурей гладстонских конфликтов и насилия, а затем инсценировал «самоубийство» Ранзака, чтобы свалить на него убийства.
— Господи, — пробормотал Хардвик. — Если это твоя лучшая версия, остальные, должно быть, вообще безумные.
— Спорить не стану. А самая неправдоподобная из всех — официальная: будто Ранзак по неизвестным причинам убил женщин, а потом покончил с собой, чтобы избежать ареста.
— Здешние копы продажные или просто идиоты?
— Подозреваю, и то и другое. Они закрыли дела об убийствах и предполагаемом самоубийстве с рекордной быстротой. Думаю, чтобы не допустить более глубокого расследования, которое могло бы вскрыть связи полиции с Ранзаком.
Официантка принесла Хардвику кофе, а Гурни — чай со льдом. Хардвик, пригубив кофе, поморщился. Чай Гурни оказался слабым и безвкусным.
Когда они доели, Гурни рассказал Хардвику о жуткой находке в доме Агаты Столц и её связи с покупкой гроба. Они сошлись на том, что убийство Столц, по-видимому, было совершено из практических соображений и не связано с мотивом последующих преступлений. И всё же в том, что убийца воспользовался именно топориком, было нечто нарочитое.
Гурни задался вопросом: не был ли это фирменный знак Тайсона Грока, любителя блестящих топориков? Или, напротив, грубая попытка подставить его?
— Чёртов зал зеркал, — проворчал Хардвик. — Всё именно так, как кажется. Если только не наоборот.
— Разумный диагноз.
— Дальше-то что собираешься делать?
Гурни отпил водянистого чая. — Думаю попробовать старую тактическую уловку, чтобы заставить мерзавца показаться. Я нашёл в машине устройство слежения — GPS-маячок с передачей звука. Снимать его не стал.
— Хочешь скормить чушь тому, кто его установил?
— Чушь, которая заставит его появиться в определённом месте в определённое время. Мне надо придумать сообщение, которое он подслушает. Решить, где должна состояться встреча. Насколько уверенным или, наоборот, загнанным он должен себя почувствовать. И всё это при условии, что установивший жучок — тот самый паук в центре паутины.
— А кто же ещё, чёрт возьми?
— Понятия не имею. Может, местная полиция.
— Тогда придумать подходящее сообщение будет чертовски непросто.
— Ещё подумаю.
— Конечно, подумаешь. Ты же только этим и занимаешься.
Хардвик вытащил из салфетницы бумажную салфетку, достал из кармана неизвестно зачем носимый там фломастер, написал номер телефона и подвинул салфетку Гурни.
— Звони, когда придёт пора кого-нибудь пристрелить.
Он надел куртку, взял шлем и зеркальные очки и вышел.
Минуту спустя он уже сидел верхом на урчащем «Харлее», отталкивая его от бордюра.
Человек и мотоцикл скрылись вдали прежде, чем Гурни сообразил, что так и не спросил, остановился ли Хардвик в мотеле Гладстона или в собственном доме в Диллвиде. Было в Хардвике что-то такое, из-за чего бытовые мелочи попросту не приходили на ум. Куда легче представить его с «Глоком» в руке, чем с зубной щёткой.
Мысль о зубной щётке заставила Гурни вообразить, как он просыпается в собственной постели, варит кофе на своей кухне, смотрит на пруд и распускающиеся клёны на дальнем склоне — и хотя бы день-другой наслаждается покоем. Эта картина неудержимо манила.
По дороге в Уолнат-Кроссинг он остановился на заправке, чтобы наполнить бак, размять ноги и купить бутылку крепкого холодного чая взамен того, что подали у Эллы.
Домой он приехал немного позже четырёх и с удивлением увидел машину Мадлен, припаркованную возле грядки со спаржей. Может, ссора с сестрой в Нью-Джерси заставила её сократить поездку? Или её вернула какая-то другая неприятность?
Он уже собирался проверить, дома ли она, когда заметил Мадлен в одной из её ярко-розовых футболок. Она шла по скошенной дорожке между верхним пастбищем и лесом. Вместо того чтобы ждать дома, пока она обойдёт пастбище, Гурни направился по пересекающей дорожке к двум креслам «адирондак» на вершине холма. Он рассчитывал оказаться там примерно одновременно с ней.
Он рассчитал верно. Они встретились у кресел, долго обнимались, а затем Мадлен ответила на вопрос, который он ещё не успел задать.
— Просто захотелось домой. Может, здесь не настолько безопасно, как в Нью-Джерси, но у меня есть ружьё, и я умею им пользоваться. С сестрой было хорошо, но на самом деле я хотела быть здесь. Моё место — здесь.
Его захлестнули противоречивые чувства: тревога и сочувствие смешались так, что он не нашёл слов. Ведь сам он вернулся по той же причине.
— Не волнуйся, — добавила она. — Я смогу за себя постоять.
Он придвинул большие деревянные кресла поближе друг к другу, и они уселись лицом к холмам, где рощицы поздней черёмухи чередовались с лугами, покрытыми полевыми цветами. На пастбище, спускавшемся к их дому, цвели голубянки — крошечные четырёхлепестковые цветки, каждую весну появлявшиеся здесь в изобилии.
— Пойдём, — немного погодя сказала Мадлен. — Прогуляйся со мной.
Они прошли совсем немного, когда она замерла перед покрытой мхом каменной плитой у края тропы. — Боже мой, какой удивительный оттенок зелёного!
Гурни кивнул. В природе хватало красок, одни ярче других, но лишь немногие вызывали у него сильные чувства. Конечно, голубое небо ему нравилось больше серого, а красный цвет он не любил — возможно, потому,