Ангельская мельница - Андреас Грубер
Иоганн Ульрих Мегерле, Вена, 1679.
Пока Хогарт несколько раз перечитывал эти строки, Мадлен обходила зал, приветствуя гостей. Его удивило, что при встрече не было ни объятий, ни мимолетных поцелуев в щеку.
Мадлен с безупречной отстраненностью пожимала каждому посетителю руку — и все же создавалось впечатление, что большинство присутствующих она знает лично.
— У этой женщины есть стиль, — пробормотала Татьяна.
— Ты ведь не пытаешься выставить ее в выгодном свете и сосватать меня с ней?
— Можешь даже не стараться. У тебя все равно не было бы шансов. Но выглядит она неплохо, примерно твоего возраста, ростом с тебя…
Татьяна на мгновение умолкла.
— У тебя была женщина после того, как Ева тебя бросила?
— Тебя это каким боком касается?
— А с этой Ивоной Маркович что-то было?
— Нет. А теперь помолчи.
Мадлен Боман подходила все ближе, и Татьяна воспользовалась случаем, чтобы исчезнуть в другую сторону. Хогарт проводил ее взглядом: она направилась к чумным ямам за пределами города. Когда он снова обернулся, перед ним уже стояла Мадлен.
— Вы интересуетесь живописью? — спросила она.
— Я… ну…
Она улыбнулась.
— Не утруждайтесь. Надеюсь, вы не обидитесь, но это видно.
— Потому что я не пользуюсь тенями для век?
— Дело в том, как вы разглядываете людей. Людям вы уделяете больше внимания, чем картинам. Если бы я спросила, что находится в этом зале, вы, вероятно, назвали бы мне точное число присутствующих, но едва ли — количество полотен.
— Семнадцать, — ответил Хогарт. — Если считать гравюру.
Мадлен впечатлено приподняла бровь. По блеску ее глаз он ясно понял, что она носит цветные контактные линзы: именно они придавали зрачкам этот темно-карий, почти черный оттенок.
— Шестнадцать. Гравюра не моя, она принадлежит Альберту Гаугину, — объяснила она.
— Художнику?
Мадлен заправила волосы за ухо и пропустила между пальцами массивную серьгу в форме двух сплетенных змей.
— Художника, которого вы имеете в виду, звали Поль Гоген. Я же говорила о венском враче Альберте Гаугине. Смерть завораживала его всю жизнь. Он и заказал эту гравюру. Камень предоставлен Музеем истории искусств.
Она без всякого стеснения оглядела Хогарта.
— Как приятно познакомиться с человеком, который ровным счетом ничего не смыслит в искусстве. Чем вы занимаетесь?
— Раз… — Хогарт на мгновение умолк. — Разными делами. Сейчас реставрирую старые автомобили.
— О.
В голосе Мадлен прозвучало скорее восхищение, чем удивление.
— Значит, вы работаете тяжелыми гаечными ключами.
Она наклонилась вперед.
— Ваше тело пахнет бензином и металлом, а кожа по вечерам покрыта смазкой и моторным маслом.
Это прозвучало не язвительно — напротив. Голос Мадлен искрил. Темные губы сложились в капризную гримасу, резко контрастировавшую с ее бледной кожей.
Это было безумие. Хотя она говорила всего лишь о моторном масле и гаечных ключах, от звука ее голоса у Хогарта напрягся член. Судя по ее взгляду, ей хотелось прямо сейчас утянуть его в боковое крыло и проверить, действительно ли кожа под свитером отдает машинным маслом. И, что странно, он не стал бы возражать.
— А ваша юная спутница? — Мадлен кивнула в сторону Татьяны, все еще стоявшей перед чумными ямами. — Она интересуется живописью?
Хогарт вспомнил ложь, которую они скормили сестре Мадлен. Даже если эти двое не слишком стремились видеться, лучше было держаться одной версии, чем каждый раз выдумывать новую.
— Татьяна подумывает изучать искусство.
— В Академии изобразительных искусств на Шиллерплац?
— Если честно, сегодня мы были у вашей сестры в Луттенбергской академии. В ее кабинете я видел вашу картину со Шток-им-Айзен.
— Боже мой, она все еще там висит?
Мадлен надменно подняла глаза к потолку.
— Среди всего этого хлама, который там висит и именует себя современным искусством, она, должно быть, выглядит реликтом Средневековья. Я просила Линду ее снять, но что уж теперь. Она из того периода, когда я работала над другим циклом.
Хогарт указал на картины на стене.
— И все-таки она довольно похожа на эти.
— Когда художница однажды находит свой стиль, она развивается уже медленно. То, что вы здесь видите, в среднем трехлетней давности. Сейчас у меня в мастерской рождается новый цикл — с другими мотивами и иными техниками, но в данный момент я топчусь на месте.
— Творческий ступор?
— Возможно.
Она пожала плечами.
— Сейчас я чувствую себя рыбой на песке, — вздохнула она. — Вот о таких вещах вашей юной подруге в академии не расскажут.
— Моей дочери, — поправил он.
Она удивленно посмотрела на его руки.
— Вы не носите обручального кольца.
— Моя бывшая жена живет в Амстердаме.
Он уже опасался, что придется снова рассказывать всю сказку про гончарную мастерскую и ароматические масла, но Мадлен подробности не заинтересовали. Вместо этого она рассматривала его без малейшего смущения.
— У вас не хватает части брови, — заметила она.
— В детстве я обжегся отцовской зажигалкой, когда пытался тайком покурить в дровяном сарае.
— Бедный мальчик.
С притворным сочувствием она покачала головой.
— С тех пор не курите?
— Уже несколько месяцев пытаюсь бросить.
— Надо было завязать еще в детстве.
— Мудрый совет.
— Значит, соблазнить вас сигаретой мне не удастся?
— Лучше не надо.
Разговор развивался как угодно, только не нормально. К тому же Хогарту вовсе не хотелось говорить о себе; он искал способ перехватить инициативу.
— Почему вы пишете такое? — спросил он наконец.
Любой другой на такой вопрос огляделся бы или хотя бы поднял глаза, чтобы собраться с мыслями, но Мадлен выдержала его взгляд.
— На протяжении веков Вену снова и снова поражали эпидемии — чума, холера, оспа, — медленно ответила она. — В самый страшный чумной год смерть унесла больше двенадцати тысяч жизней. Все повторялось по одному и тому же сценарию: сперва люди гибли в предместьях, вскоре после этого — в центре города. У кого была повозка с лошадью, тот бежал из Вены. Остальные оставались.
Она