Не проси - К. Блэквуд
— Разумеется.
— Значит, если я возьму, он спишет штраф. Я и так отдал уже слишком много.
— Возможно.
— Отличная помощь, Сергей Петрович.
— Я не обещал помощи. Я предлагаю инструмент. Берите сейчас. Пока я держу контур, он не сможет оформить это как добровольное нарушение.
Виктор услышал в этих словах Механизм. Сергей Петрович, кажется, тоже. На секунду его лицо стало чуть более неподвижным.
— Чем вы от него отличаетесь? — спросил Виктор.
— Мы лишь сдерживаем и пытаемся сберечь то, что ещё можно.
— Плохой ответ.
— Честный.
Виктор всё-таки взял конверт. Внутри лежал один лист. Какой-то бланк, напечатанный на старой машинке.
N.A. / ПРОТОКОЛ ВНЕШНЕГО ОСПАРИВАНИЯ
ОБЪЕКТ М-04 / ИСПОЛНЯЮЩИЙ КОНТУР
ОСНОВАНИЕ: СПОРНАЯ ДОБРОВОЛЬНОСТЬ ПЕРВИЧНОГО ЗАПРОСА
Ниже шли пустые строки.
— Спорная добровольность? — спросил Виктор.
— Объект силён, пока всё выглядит как ваш выбор. Первый платёж действительно был добровольным. Формально. Но до него была подготовка: радио, ложное сообщение, голос матери, эмоциональный доступ через запись в журнале. Если доказать, что объект не просто принял просьбу, а сформировал условия, при которых отказ стал невозможен, договор можно перевести в спорный статус.
— И что тогда?
— Начнётся пересмотр.
— Аня выздоровеет?
— Нет.
Слово прозвучало сразу. Без паузы. Виктор сжал лист.
— Тогда зачем мне это?
— Это остановит передачу долга, — сказал Сергей Петрович. Может запретить перевод предмета договора в сторону договора. Может лишить объект права на штрафные списания вне добровольных платежей.
— Какую передачу долга? Можно конкретнее?
— Не в юридическом смысле. Если должник исчезает, Механизм ищет не имущество, а связь. Самую тёплую. Самую живую.
— Аня...
— Да. Она не подписывала договор, но договор был заключён ради неё. Для таких объектов, как этот Механизм внизу, этого достаточно.
— А почему тогда повязка это ошибка, чем она мешает?
— Повязка доказывает, что связь двусторонняя. Не только вы держитесь за неё. Она тоже держится за вас. Значит, Механизм может попытаться пройти по этой связи обратно.
— Поэтому он хочет признать её рисунок платой?
— Да. Если признает — она станет участником контура
— А если у него это не получится и я смогу оспорить договор - болезнь всё равно вернётся?
— Отсрочка останется до окончания оплаченного срока, если вы не нарушите удерживающие условия.
— А потом?
Сергей Петрович молчал.
— Потом снова больница, деньги, Москва и миллион, — сказал Виктор.
— Да.
Странно, но именно это вернуло миру твердь. Миллион был страшен. Болезнь была страшна. Операция была страшна. Но всё это принадлежало человеческому миру, где можно звонить, просить, продавать вещи, искать фонды, ругаться с врачами, стоять в очередях, падать и снова вставать. Это было ужасно. Но это не было Механизмом.
— Что мне нужно для оспаривания?
— Три вещи. Первая: не дать Анне Викторовне произнести самостоятельную просьбу. Ни во сне, ни по телефону, ни у двери, ни вашему голосу.
— Вторая?
— Вернуть первичную запись эмоционального доступа.
— «Мама», — сказал Виктор.
— Да.
— Она осталась в журнале обходов.
— Уже нет. После сегодняшнего сбоя объект перенёс часть записей в основной архив.
— В машинный зал?
— Глубже.
Виктор посмотрел в сторону железной двери.
— А третья?
Сергей Петрович убрал руки за спину.
— Нужен отказ Анны Викторовны.
— Вы только что сказали, что она не должна участвовать.
— Она не должна просить. Отказ — не просьба.
— Она ребёнок.
— Да.
— Я не буду втягивать её в это.
— Я не предлагаю вести её сюда. Но она должна понять одно простое правило: ничто, что говорит с ней голосом любви, не имеет права требовать ответа.
Виктор медленно выдохнул.
— Вы хотите, чтобы я рассказал ей?
— Часть. Достаточную, чтобы она не открыла эту дверь из жалости к вам.
Виктор мог отдать ребро. Мог хромать по станции. Мог писать «всё тихо», пока пальцы не откажутся держать ручку. Но сказать Ане правду — пусть даже часть — значило разбить последнее место, где он ещё пытался быть отцом, а не должником.
— Она и так видит сны. Кошмары про это существо.
— Сны — это попытка контакта. Просьба требует ответа.
— А если она уже ответила?
Сергей Петрович чуть повернул голову.
— Она говорила что-нибудь?
Виктор вспомнил.
«Это папино».
«Он ещё нужен».
«Там считают неправильно».
«Если ты закончишься, я должна буду прийти сама».
— Не просьбу, — сказал он. — Пока нет.
— Тогда у вас ещё есть время, Виктор. Используйте его правильно.
— Сколько есть времени?
— До первой удачной формулировки.
В здании погас свет. Не везде. Только в коридоре, ведущем к машинному залу. Атриум остался освещённым, но проход к железной двери стал чёрным прямоугольником. Как горло. Из темноты донёсся детский смех. Виктор застыл. Смех был похож на Анин. Почти. Но в нём была лишняя ровность, повторяемость, будто кто-то поставил на зацикливание один и тот же кусок записи.
Сергей Петрович поднял руку.
— Не отвечайте.
— Я знаю.
— Не зовите её по имени.
— Да знаю я.
— Не проверяйте телефон здесь.
Виктор уже доставал телефон. Остановился. Смех оборвался. Потом из темноты голос Ани сказал:
— Пап, я нарисовала тебе глаз. Почему ты отдал его им?
Сердце Виктора ударило в пустое место под ребром. Сергей Петрович шагнул к коридору. На его правой ладони знак треугольника потемнел, будто под кожей налились чернила.
Он произнёс тихо, но властно:
— События нет.
Темнота дрогнула, словно всё здание пошатнулось и с ним эта осязаемая тьма. Голос Ани стал ниже.
— Событие ожидает подтверждения.
— События нет, — повторил инженер, чуть выше подняв ладонь.
Где-то внизу Механизм заскрежетал так, что у Виктора заныли зубы. Те, что ещё оставались.
— Внешний протокол зафиксирован, — сказал голос из темноты.
Теперь это был уже не голос Ани. Официальный. Ровный. С металлической подкладкой.
— Нарушение условия договора.
Сергей Петрович не пошевелился.
— Контур удержан. Возвращайся откуда выполз.
— Удерживающий превысил допуск.
— Контур удержан.
Ладонь Сергей Петровича подрагивала. Казалось, что из неё немного струился свет, но не яркий, а как будто этот свет был соткан из тьмы, отсутствия света вовсе.
— Наблюдатель получил запрещённый инструмент.
— Наблюдатель получил информацию о правах оспаривания.
Пауза. Потом