Не проси - К. Блэквуд
— Я не понимаю, — сказала Лиза.
— Отлично. Пусть пока так и будет.
Баранов застонал.
Римма наконец повернулась к нему. Лицо её изменилось. Не стало мягче, не стало добрее. Просто стало старше. Очень старым. Как будто все сорок лет стажа, все ночные смены, все смерти, которые она видела и не успела забыть, поднялись в ней одновременно.
— Игорь Михайлович, — сказала она.
Баранов сглотнул.
— Я не хочу обратно.
— Никто не хочет.
— Я ещё слышу её.
— Это пройдёт.
— У меня сын. Он в первом классе. Я обещал ему собрать железную дорогу.
— Обещания после смерти не принимаются.
— Скажите ей хотя бы
— Нет.
— Пожалуйста.
— Нет.
— Вы же человек.
Римма подошла ближе к лифту, но не пересекла невидимую границу между коридором и кабиной. Лиза вдруг поняла, что старшая медсестра всё время держится ровно в шаге от порога.
— В том-то и дело, — сказала Римма. — Поэтому нет.
Баранов смотрел на неё долго. Потом его лицо исказилось. На мгновение в нём проступило что-то другое — не демоническое, не звериное, а пустое. Как больничная койка после выписки, когда простыню уже сняли, а новый пациент ещё не поступил. Лицо без принадлежности.
— Вы устали, Римма Петровна, — сказал он.
Лиза вздрогнула. Голос опять изменился. Теперь он был женским. Молодым. Обидчивым.
Римма не шелохнулась.
— Все устали.
— Вы могли уйти ещё тогда. После первого раза. После мальчика.
Римма медленно вдохнула.
— Ларина, — сказала она, не оборачиваясь, — если сейчас услышишь что-то жалостливое, думай о геморрое. Помогает.
Баранов улыбнулся чужим ртом.
— Он плакал, когда двери закрывались. Вы помните? Он держал вас за рукав. Говорил: «Тётя Римма, я больше не буду». А вы отцепили его пальцы. Один за другим.
Лицо Риммы осталось неподвижным.
Только рука, сжимавшая металлическую пластинку, побелела.
— Он был мёртв двое суток, — сказала она. — И тянул за собой живую сестру.
— Ему было шесть.
— Ей было четыре.
Баранов замолчал.
В тишине снова стал слышен больничный коридор: далёкий хрип Морозова, гул холодильника, еле заметное шуршание полуживых батарей. Всё это были нормальные звуки. Живые. Даже если они пугали.
Римма подняла пластинку со знаком.
— Обход окончен, — сказала она.
Баранов зажмурился.
— Нет.
— Пациент Баранов Игорь Михайлович. Статус: возвратный одиночный. Привязка не подтверждена. Посещение не назначено. Родственники не уведомлены. Благодарность не принята.
С каждым словом багровое окошко над лифтом меркло.
— Римма, — сказал Баранов уже другим голосом.
Мужским.
Тёплым.
Знакомым.
Лиза перестала чувствовать пальцы.
— Римма, отпусти девочку. Я сам с ней поговорю.
Это был голос её отца.
Не похожий. Это был он. С лёгкой хрипотцой после сигарет, с мягким нажимом на «Р», с той усталой добротой, которая всегда появлялась у него к вечеру.
Лиза зажала рот ладонью.
Римма не обернулась.
— Не слушай.
— Лизонька, — сказал отец из горла мёртвого Баранова. — Ну чего ты стоишь? Я же здесь.
Лиза почувствовала, как глаза наполняются слезами. Она семь лет представляла себе, что сказала бы ему, если бы успела. В метро. На кухне. Перед сном. Иногда на ночных процедурах, когда руки сами делали работу, а голова вдруг проваливалась в давно забытую боль. Иногда просто на улице, увидев мужчину в похожей куртке. Каждый раз слова были разные, но смысл один: «Прости, что меня не было».
Теперь голос отца был здесь. В служебном лифте. На каталке с браслетом мертвеца.
— Ты не он, — прошептала Лиза.
— Конечно, я не совсем в себе сейчас, — мягко сказал голос. — Но разве я тебе нужен идеальный? Тебе же нужно только услышать, что я не обижен и ни в чем тебя не виню.
Римма резко захлопнула серый журнал. Звук ударил по коридору, как выстрел.
— Довольно.
Она приложила металлическую пластинку к краю лифтовой двери. Не к кнопке, не к замку — просто к облупленной краске. Пластинка прилипла сама, словно магнит. Багровая дверь внутри треугольника на секунду вспыхнула.
Лифт застонал.
Баранов выгнулся на каталке, но не как человек от боли, а как простыня на ветру. Его тело стало плоским, неправильным. Лицо дрогнуло, черты поплыли. На одно мгновение Лиза увидела сразу несколько лиц: Баранова, отца, маленького мальчика, старую женщину без зубов, кого-то ещё, совсем чужого. Все они сменяли друг друга безумно быстро, как кадры испорченной плёнки.
— Обход окончен, — повторила Римма.
Она говорила громче.
— Возврат в отделение БЭ. Без сопровождения. Без посещения. Без права обращения.
— Лиза, — сказал отец.
Было нестерпимо больно.
— Лиза, я ждал.
Она закрыла глаза. И впервые за всю ночь сделала то, что действительно было правильно. Не ответила.
Лифт дёрнулся. Двери начали закрываться. Медленно. Так медленно, что казалось само время замедлило свой ход. Баранов — или то, что лежало на каталке в его форме, — вдруг протянул руку. Пальцы пересекли порог кабины. Они были серые, мокрые, с тёмными ногтями. Римма не двинулась.
— Двери же сейчас сломают ему руку — выдохнула Лиза.
— Пусть.
— Но ему будет больно!
— Не будет.
— Откуда вы знаете?
— Потому что боль осталась там, где он умер. Это только рефлекс.
Двери сомкнулись на запястье. Раздался хруст. Лиза вскрикнула. Но рука не сломалась. Не потекла кровь. Она просто распалась в серую влажную пыль, осыпалась на линолеум и тут же исчезла, будто её втянуло в щель между дверями.
Лифт закрылся. Багровое окошко погасло. Секунду ничего не происходило. Потом табло вспыхнуло обычной цифрой «2». Лифт издал усталое механическое «динь» и поехал вниз. На этот раз звук был нормальным: стальные тросы, дребезжание кабины, металлический скрежет этажей.
Лиза поняла, что плачет, только когда слёзы упали на руку. Римма сняла пластинку с двери. Та была холодной и покрытой инеем.
— В процедурную, — сказала она.
— Что?
— В процедурную. Умоешься. Потом проверим пациентов.
— Я слышала его.
— Знаю.
— Это был мой отец.
Римма посмотрела на неё устало.
— Нет.
— Вы не знаете.
— Знаю.
— Откуда?
— Потому что если бы это был твой отец,