Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

Все это еще раз напомнило мне о суровой реальности. Гениальность психотерапевта редко что‐то меняет. Наши искусные интерпретации? Смелые вмешательства, вызывающие у нас всплеск адреналина и самоудовлетворения? Внезапно пришедшее понимание, кажущееся озарением свыше? Обычно пациенты этого не замечают. Однако почти всегда важны качество взаимоотношений, эмпатия, желание и способность по‐настоящему видеть пациента, а также готовность дать честную обратную связь – все, что так редко встречается в обычной жизни. Вот где кроются сокровища, вот в чем истина, подтвержденная моим многолетним опытом, а также значительными научными исследованиями, подкрепленными экспертной оценкой. Эти единичные часовые сеансы, вновь отметил я для себя, окажутся наиболее эффективными, если сосредоточиться на отношениях.

За последующие шесть месяцев многое изменилось. В ноябре 2019 года Мэрилин умерла от рака, забрав с собой львиную долю моего интереса к жизни. За несколько месяцев до ее кончины мы начали писать книгу «Вопрос смерти и жизни»[4], в которой чередовали авторство глав, подробно описывая наши переживания и владевшие нами эмоции по мере приближения ее кончины. Мы оба вкладывали всю свою энергию в этот проект, и меня же задача четко формулировать свои идеи удерживала от того, чтобы быть раздавленным истинным масштабом моих страхов и печали.

Но вот пролетели ее последние дни, собрались на похороны семья и друзья, были произнесены величальные речи и пролито много слез. Знаю, что многие близкие друзья пришли почтить ее уход, но я не могу вспомнить ни одного из них. Я оцепенел, ошеломленный и сбитый с толку потерей моей любви, с которой был неразлучен более семидесяти лет. Жизнь без нее казалась немыслимой, заставляла меня жалеть, что не я лежал в могиле вместо нее. Разумеется, это магическое мышление. Но мысль о том, чтобы последовать за ней в пустоту, о том, чтобы покончить со своей жизнью, – или, точнее, о том, чтобы моя жизнь закончилась, – приходила мне в голову часто.

Как я пережил это время? Не могу сказать определенно. Каждое утро в течение четырех последующих месяцев я продолжал писать, работая над разделом нашей книги о моей жизни после ее смерти. Работа над книгой давала мне какую‐то цель, какой‐то повод вставать каждое утро с постели. Это также некоторым образом продлевало мою связь с ней, и я уверен, что сознательно растягивал этот процесс, опасаясь того, что произойдет, когда отправлю окончательные правки издателю.

Вскоре началась пандемия ковида. Я снова начал давать консультации: видеосеансы разнообразили мой день. Они, а также регулярные визиты моей преданной дочери Евы были единственным, что хоть как‐то разбавляло мое одиночество. Она помогла мне пережить многие из самых мрачных дней, вытаскивая меня из постели, когда я заявлял, что меня накрыла депрессия, и водила на долгие прогулки по окрестностям. Я потерял интерес к еде, а она пыталась дать моему телу хоть какие‐то калории, забивая морозилку под завязку мороженым. Ева помогала мне справляться с постоянной потерей памяти, следила за приемом лекарств и назначениями врачей, а также находила фильмы с относительно простыми сюжетами и небольшим количеством персонажей, которые мы могли бы вместе смотреть по вечерам. Я получал от этого некоторое удовольствие, но почти все остальное в жизни потеряло для меня свою привлекательность.

Наконец пришло время отправлять окончательный вариант книги «Вопрос смерти и жизни». Однако паники, которую я ожидал в связи с этим, так и не случилось в полной мере, поскольку мой мозг уже был поглощен другим проектом: разовые консультации становились все более интересными, а помощь другим позволяла мне сосредоточиться на чем‐то помимо себя самого. Кроме того, каждые две недели я выбирал один сеанс, на основе которого мог написать поучительную историю, раскрывающую что‐то необычное и полезное для молодых психотерапевтов. Сеанс с Софией оказался именно таким случаем.

—

В электронном письме она описала себя как одинокого сорокалетнего хирурга‐травматолога, живущего в Шотландии. Годом ранее София эмигрировала из Южной Африки после того, как ее родители погибли в автомобильной катастрофе. Это было все, что я знал, наравне с тем фактом, что у меня будет всего один час, чтобы суметь ей чем‐то помочь.

Мы встретились в Zoom две недели спустя, и ее первые слова, обращенные ко мне, были поразительными: «Я действительно одинока в этом мире, и меня пугает мысль о том, что так и пройдет остаток жизни. У меня нет близких друзей в Шотландии. И меня очень беспокоят мои проблемы в построении постоянных отношений с мужчиной».

«Почему?» – спросил я.

«У меня было много первых свиданий, иногда одно‐два в неделю, но почти никогда не бывает второго. Я отвратительна? Я слишком глупа?»

«Я не думаю, что проблема заключается в чем‐то одном. Я едва знаком с вами, но вы явно умны и, если не рассматривать вас под лупой, выглядите совсем не отвратительно».

На ее лице промелькнула быстрая улыбка.

«Так что давайте разберемся с этим», – продолжил я.

«Я живу в Шотландии уже больше года, и у меня нет никакой социальной жизни».

«Как вы оказались в Шотландии?»

«В Великобритании не хватало врачей, а мне нужно было сменить обстановку. Было слишком тяжело находиться в Южной Африке со всеми этими воспоминаниями о моих родителях».

«А как ваша жизнь протекает сейчас?»

«С профессиональной точки зрения у меня все в порядке. Я получаю удовольствие от работы с пациентами, эффективно действую в кризисных ситуациях. По выходным и вечерами занимаюсь исследованиями, и это тоже приносит мне удовлетворение. Но моя социальная жизнь на нуле».

Я указал ей на то, что она не только недавно переехала в новую страну, но сделала это как раз перед началом глобальной пандемии, что стало серьезным и необычным препятствием для развития каких‐либо социальных связей.

«Для меня это не имеет большого значения. Больницы все еще открыты, так что на работе я весь день провожу с людьми. И мы носим медицинские маски, есть ковид или нет».

«То есть ваш переезд не кажется вам чем‐то значительным?»

«В Южной Африке у меня также было не так уж много друзей».

Я мысленно отметил для себя, что ее проблема выходит за рамки романтических отношений и это может оказаться важным. Затем продолжил знакомство с ее жизнью тем же способом, который успешно применял к бесчисленным пациентам, хотя немного и ускорил его, учитывая обстоятельства. Но почему‐то на каждую мою попытку разговорить ее София умело уклонялась от прямого ответа. Она вроде бы дружелюбно отвечала на каждый вопрос, но, казалось, не хотела исследовать ни один из предложенных мной путей и не собиралась делиться хоть сколько‐нибудь важной личной информацией.

Спустя пятнадцать