Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

видел мало. Он стал тогда секретарём нашей партии и жил в Нью-Йорке. Он редко приезжал в Чикаго, а когда приезжал, то проводил там мало времени. Когда я только приехал в Чикаго, он ещё недолго оставался там и оказал мне большое гостеприимство. И однажды он приехал в Чикаго и рассказал мне, что товарищ Пол Гольдман, который ушёл из партии много лет назад, потому что поступил в университет, чтобы выучиться на юриста, вернулся, как только закончил учёбу, и стал очень активным. Я знал о нем, но не знал его лично и никогда его не видел. Но из того, что рассказал мне о нем Шерман, я понял, что он возлагает большие надежды на его дальнейшую работу на благо партии. И надежды впоследствии оправдались. По сей день он находится в руководстве партии и известен далеко за пределами партии своей обширной деятельностью в еврейской трудовой жизни в Америке, самоотверженной работой в еврейском рабочем комитете и участием в качестве нашего представителя на сионистской конференции.

В то время следующий эпизод произвёл на меня шокирующее, опустошительное впечатление. Ко мне зашла пожилая женщина, наверное, лет семидесяти, миссис Левин. Она — моя землячка. Она хорошо знает моих родителей, говорит, что её сын занимает здесь важную городскую должность — он заведует городскими библиотеками. Она очень хорошо знакома с моими родственниками Маршаками и Шмураками, близкими родственниками Менделе Мойхер-Сфорима. Но сами они, родственники Менделе, вряд ли знают, какое место он занимает в еврейской литературе. Они пробыли в Америке слишком долго. У них самих есть дети и внуки, которые понятия не имеют о еврейской литературе и ничего не знают о жизни и творчестве своего родственника Менделе. Она пришла ко мне с планом. Она, Шмураки и Маршаки устроят мне банкет, и я должен рассказать им о Менделе. Я принял приглашение. Пришло человек двадцать — двадцать пять. Трое-четверо пожилых людей, а остальные — американцы во втором и третьем поколении. Меня им представили, и мы поприветствовали друг друга как родные. Банкет был богатый. Мы поели и приятно провели время. Я рассказал им о своих встречах с их родственниками в России. Тем временем старые объясняли молодым, какое родство связывает их с теми, о ком я рассказывал. В конце меня попросили рассказать о книгах Менделе, его творчестве и его месте в еврейской литературе. Я извинился перед американцами и американками за то, что буду говорить на идише, который они очень плохо знали. Я умышленно говорил на языке, на котором говорю с детьми в школе, чтобы они лучше меня понимали. Во время моей речи одни объясняли другим что я имею в виду. И когда я подошёл к его месту в еврейской литературе я обнаружил, что одни кивали, а другие слушали, затаив дыхание, и с гордостью отмечали: «О, какой великой и замечательной личностью был наш родственник». Я также видел, как матери тихо шепчут своим детям секрет, каким великим человеком был их двоюродный прапрадедушка в России У меня от этого сердце обливалось кровью. Возможно ли такое явление среди нормальных народов, что родственники великого писателя вообще не знают о нём и даже не знают языка, на котором писал их двоюродный прадед? И я оставил банкет разбитым. Такое разрушительное впечатление произвёл на меня банкет. Меня просили заходить как родственника, но я к ним так и не зашёл. Некоторые из них приходили ко мне в школу. Со старушкой я поддерживал дружеские отношения, потому что она действительно была очень интересной старушкой. Прекрасный тип интеллигентной, умной и доброй еврейской бабушки.

В Чикаго я встретился с доктором Дольником и Хаимом Ципориным, моими коллегами и хорошими друзьями с лондонских времён, а также с доктором Альпериным и доктором Надлером — коллегами моих молодых лет из партии социалистов-территориалистов. От прежних дней у меня осталось много воспоминаний о них. Особенно о первых двух — воспоминания о совместном голоде и страданиях, тяжёлой и вместе с тем возвышенной идеальной жизни, партийной работе, пении и танцах. Я до сих пор помню, как Ципорин жаловался на филантропические ночлежки и еду в лондонском приюте, шутки Дольника, дикие выходки и его танцы с прыжками, когда ему доставался кусок хлеба с запечённой рыбой…

Работа в моей школе проходила нормально. Мои дети учились очень старательно и прогрессировали с каждым уроком. Я их очень любил и чувствовал, что от них исходит такая же любовь. Для своих руководителей я был настоящим коллегой и сердечным другом. Свою зарплату (правда, маленькую) я получал каждую неделю и делил её на две равные части: одну половину отправлял Ребекке, а другую половину оставлял себе.

Закончив сезон в Чикаго, я вернулся в Нью-Йорк, где с помощью моей партии мне удалось основать ещё две бороховские школы. Одну — в Бронзвиле, другую — в Бронксе.

Я бывал в Канаде много раз, но самый интересный мой визит был на автомобиле. Мы поехали втроём: сестра Ребекки Сара, её муж Бен Мандель и я. Я поехал туда с особым удовольствием, потому что еврейское население Канады всегда было более идишским, чем наше американское. Там больше слышен еврейский язык, там — лучшие еврейские детские школы, в которых гораздо больше детей, чем в наших школах, там читается больше книг на идише, чем в городах и посёлках США, канадцы общительнее нас, американцев, они как евреи сочнее, полнее чем мы. Каждый мой визит в Канаду, придавал мне больше смелости, больше веры в наш язык, в наши стремления и идеалы.

Наш тур должен был охватить Монреаль, Торонто и Квебек. Снова я удивился лёгкости пересечения границы США и Канады. Всего несколько вопросов с обеих сторон, взгляд на багаж и готово — уже путешествуешь по Канаде как свободный гражданин. «Чтоб это было так во всём мире! — подумал я, — люди были бы избавлены от множества неприятностей, ужасных переживаний, унижений и слёз…» Как только въезжаешь в Канаду, сразу замечаешь, что здесь всё по-другому. Другие поля, кедры, сады, другие дома, другой стиль, архитектура. Общее впечатление, что здесь гораздо беднее, спокойнее, старомоднее, чем в индустриальной Америке. Поэтому они гораздо более набожны, чем американцы. Во всех деревнях и городах на глаза попадаются монастыри. И воскресенья там сохраняются такими, какими они были шестьдесят лет назад в наших маленьких литовских штетлах. Всё вокруг и повсюду словно вымерло. Мёртвая тишина.

И вот мы прибыли в Монреаль. Мы пробыли здесь несколько дней. Я