Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Для меня стало большим облегчением, когда федоры тоже пропали и все стали ходить с непокрытой головой. Конечно, с возрастом я нашел в шапке пользу – в ней тепло – но сейчас ношу меховую ушанку в русском стиле, которую, как и кепки времен моего детства, можно сунуть в карман. Круг замкнулся.

Я наблюдал и другие изменения в мужской моде. К костюмам раньше шли двое брюк. Теперь нет. Практически пропали жилеты. Штаны лишились подворотов (очень нужных для сбора катышков и камешков). Исчезли часы на цепочках.

Пуговицы на ширинках сменились молниями. Вот это дар небесный, потому что в моем детстве излюбленной игрой было подойти к ничего не подозревающей жертве и разорвать ей ширинку под издевательский смех. Не знаю, открывалось ли там что-то достойное внимания, но стыд был ужасный, особенно если рядом находились девочки. Очевидно, если злодею удавалось оторвать пуговицу-другую, его победа становилась славнее, а чьей-то несчастной маме приходилось пришивать их обратно.

Главным фактором моей жизни с шести до двадцати двух лет стала отцовская кондитерская.

У нее было множество достоинств. Отец работал на себя, его не могли уволить. Это было очень важно, когда после обвала рынка в 1929 году началась Великая депрессия. Миллионы безработных без страховки, без государственных выплат, без веры, что общество готово хоть чем-то помочь несчастным, кроме как время от времени подкинуть грош на чашку кофе («Приятель, не будет мелочи?»[17]), – в таких условиях оставалось только торговать в драном пальто яблоками на углу, ковыряться в мусорных баках или голодать.

Великую депрессию было невозможно пережить без шрамов. Ее последствия – по крайней мере в Соединенных Штатах, – оказались масштабнее, чем от Второй мировой войны (если забыть о миллионах убитых, а это, конечно, трудно). Ни один ребенок депрессии не мог стать яппи. После депрессии ничто не убедит человека в экономической стабильности мира. Постоянно ждешь, что банки закроются, фабрики встанут, а тебя уволят.

Что ж, семье Азимовых повезло. Конечно, не так уж сильно. Да, мы жили бедно, но у нас всегда было что положить в рот и чем заплатить аренду. Нам никогда не угрожали голод и выселение. А все почему? Кондитерская. Она нас поддерживала. Да, минимально, но во время Великой депрессии и минимум – это манна небесная.

Конечно, у этого была своя цена. У всего есть цена. На кондитерскую уходило все время отца и матери (хотя мать улучала моменты, чтобы приводить дом в маломальский порядок и готовить).

А значит, с шести лет я остался без традиционных родителей – без матери, которая сидит дома, часами хлопочет на кухне и в любой момент может с чем-то помочь; без отца, который возвращается вечером после работы, занимается с тобой чем-нибудь на выходных.

Зато я всегда знал, где их искать. В кондитерской, где же еще им быть. Пожалуй, хоть какая-то уверенность в жизни.

Когда мне было девять, а мать снова забеременела, мне пришлось работать. У отца не осталось выбора. А раз попав в кондитерскую, я из нее уже не выходил, пока не переехал и мне на смену не пришел брат – он, в конце концов, и стал причиной моего рабства. (Хотя я-то это рабством не считал, что вскоре и объясню).

Самым примечательным в кондитерской был долгий рабочий день. Отец открывался в шесть утра – и в снег, и в зной, и в ураган. Закрывался в час ночи. На сон ему оставалось четыре-пять часов. Наверстывал он двухчасовым послеобеденным сном. И так – каждый день, включая субботу, воскресенье и праздники.

Купив кондитерскую (всего у нас их было пять, сменяли одну за другой) в еврейском районе, мы не открывались в самые важные еврейские праздники, чтобы уважить чувства соседей, но в основном мы работали в нееврейских районах и там обходились без этого. Более того, помню, в редкие моменты, когда лавка стояла закрытой, мне было как-то не по себе, словно это странное противоестественное явление. И я вздыхал с облегчением, когда лавка снова открывалась и жизнь возвращалась в свою колею.

Как на меня повлияли долгие часы работы?

Если говорить о минусах, то они съели практически все мое свободное время. Они убили надежды на общественную жизнь даже в подростковые годы, и во время, когда бы я мог открыть для себя женщин, мне это оставалось делать только на расстоянии.

В школе я не участвовал во «внеклассных занятиях», не вступал в кружки или спортивные команды, потому что меня ждали дома, в лавке. Это повредило моему послужному списку. Без внеклассных занятий я так и не попал в список почетных выпускников, но все же не пытался оправдываться домашней ситуацией. Показалось бы, будто я жалуюсь на родителей, чего мне не хотелось.

И все же я был не против работать.

Конечно, надо быть куда глупее, чем был я, чтобы не понимать, что только кондитерская и стояла между нами и гибелью.

И надо быть куда несознательнее, чем, надеюсь, я есть, чтобы наблюдать, как отец и мать выбиваются из сил, и не помочь.

Но дело не только в этом. Были и плюсы. Должно быть, мне нравилась долгая работа, потому что, став старше, я ни разу не подумал: «Я упорно трудился все детство и молодость, а теперь расслаблюсь и буду спать до полудня».

Напротив. Я всю жизнь придерживаюсь часов работы нашей кондитерской. Встаю в пять утра. Приступаю к работе как можно раньше. Работаю как можно дольше. И так каждый день, включая праздники. Я не ухожу в отпуск по настроению, даже на отдыхе стараюсь не сбиваться с темпа. (И даже в больнице.)

Другими словами, я до сих пор в кондитерской и всегда там буду. Конечно, я не жду покупателей; не принимаю деньги и не выдаю сдачу; мне не приходится быть вежливым со всеми, кто придет (это мне на самом деле как раз никогда не давалось). Я делаю что хочу – просто у меня есть график; график, который мне вбили в голову; график, против которого, можно подумать, я бы взбунтовался, представься мне шанс.

Могу лишь сказать, что у кондитерской были определенные преимущества, связанные не с одним только