Обычный рабочий день - Павел Ильич Макрушенко

— Заходите, товарищи, — пригласил Ленин.

В кабинете крестьяне сели в кресла, шапки положили на колени.

Владимир Ильич сел за стол, положил перед собой чистый лист бумаги и начал беседу:

— Странно. Я просил товарищей привезти в Москву настоящих антоновцев. А вот сейчас смотрю на вас и не вижу здесь бандитов! Вижу обыкновенных русских крестьян.

— Мы и есть обыкновенные крестьяне, — ответил Бочаров.

— Ошибиться трудно. Но вот мне непонятно, почему это у вас такой странный вид?

— Так мы же из монастыря, — сказал Бочаров.

— Из монастыря? А что вы там делали?

— В монастыре Губчека...

— Значит, вы те крестьяне, которые выступили против Советской власти? Так чего же вы добиваетесь? Вы хотите свергнуть Советскую власть и вернуть своего помещика? Чью землю передала вам Советская власть?

— Помещика Лихтенбергского.

— Разве при нем вы жили лучше?

— Нет! — решительно сказал Соломатин и встал.

— Садитесь, Матвей Евстигнеевич, садитесь, — попросил Ленин. — Сколько земли было у этого помещика?

— Свыше трех тысяч десятин, — дал справку Немцов.

— Я не сомневаюсь, — продолжал Владимир Ильич, — помещик вам не нужен. Советской власти он тоже ни к чему. Выходит, здесь у нас с вами общие взгляды, общие цели.

— Верно...

— И вот теперь, когда помещиков на нашей земле нет, гражданскую войну мы закончили, решили строить новые электрические станции, восстанавливать фабрики и заводы, когда приближается пора пахать и сеять, вы чем-то недовольны. Сеять хотя бы вы собираетесь? Семена у вас есть? Лошади целы или всех бандиту Антонову отвели?

Крестьяне молчали, поглядывали друг на друга.

Немцов сказал:

— Кобзев, ты же коммунист. Может, ответишь?

— Коммунист и ангоновец? — удивился Ленин. Он вышел из-за стола, сел в свободное кресло рядом с крестьянами, переспросил:

— Это вы, Иван Анисимович, коммунист? Как же это могло случиться?

— Он ни в чем не виновен... — заступился Бочаров. — Говори, Иван Анисимович, чего стесняешься. Не в молчанку же играть нас сюда привезли.

Кобзев робко сказал:

— Бедняк я, товарищ Ульянов-Ленин. Бедняк по наследству от батьки бедняка, бедняк и по положению, хотя Советская власть и дала мне землю. В партию большевиков-коммунистов записался недавно. Видел, что она об нас, бедняках, хлопочет. Поначалу землю по декрету нам дали. Меня в комбед избрали. Стал я понемногу разбираться, что к чему, какие партии да люди куда клонят. А вот прошлой осенью в наше село заявляется конный отряд антоновцев. Поначалу шастали они по заводам да кооперативам — забирали все подчистую, жгли, грабили, убивали. Явились они к нам и ударили в набат: кличут всех на сход. Не пойти нельзя — сгоняли силой. На сходе объявили: «Советской власти боле не будет. Теперь властью будет Союз Трудового народа».

— Так это же эсеровские штучки, — заметил Ленин.

— А шут их знает, чей он, этот союз. Меня и других коммунистов в амбар заперли и часовых приставили. Покончить с нами в этот день антоновцы не успели. Нагрянула Красная Армия, и нас освободили. Товарищи из Губчека стали разбираться, кто, чего, да почему? Призывают меня на допрос.

— Коммунист?

— Да.

— Где был, когда антоновцы село заняли?

— Здесь, в селе.

— А почему они тебя не расстреляли?

Рассказываю, что был арестован, сидел в амбаре, грозились расправой да не успели — товарищи красноармейцы освободили... Чекисты не поверили, и меня — за решетку. Вот и получается карусель... Антоновцы арестовали меня как коммуниста, а чекисты арестовали как антоновца...

— Случай с товарищем Кобзевым — это возмутительный пример беззакония, неразберихи и самоуправства, — сказал Владимир Ильич. — В этом мы разберемся. Ну, а вы чем недовольны, товарищи? Я называю вас товарищами потому, что не считаю врагами Советской власти. Говорите, не стесняйтесь.

Крестьянам хотелось рассказать о наболевшем, но они не спешили. Неловкое молчание прервал Владимир Ильич:

— Стране нужен хлеб. И его должны дать вы — крестьяне.

— Чего тут не понять — яснее ясного, — заметил молчавший все время середняк Рыбин.

— А если «яснее ясного», почему хлеба не даете рабочим, их детям, Красной Армии? Люди в городах голодают, заводы из-за нехватки продовольствия останавливаются.

— Нет у нас хлеба, товарищ Ульянов-Ленин.

— Так-таки и нет? Вы же в восемнадцатом и девятнадцатом годах исправно выполняли продразверстку. Верно, товарищ Немцов? Сколько Тамбовская губерния дала хлеба?

Немцов ответил:

— В 1918 году — девять миллионов пудов, а в 1919–1920 годах — двенадцать с лишним миллионов пудов.

— За чем же сейчас остановка?

— В двадцатом году у нас был недород, — ответил старик Бочаров. — А разверстка увеличилась. Продотрядчики стали забирать все подчистую. У мужика сильное недовольство продразверсткой. — Немного помедлив, он продолжал: — Нешто мы не знаем, что государству нужен хлеб? Нешто мы не понимаем, что без крестьянского хлеба погибнут детушки рабочих? Знаем мы и то, что красный солдат без хлеба тоже не воин. Все знаем, все понимаем! И даем хлеб. Но ведь порядка нет. Сегодня одни забрали все. Завтра приходят другие продотрядчики и снова требуют. Им говоришь: уже все забрали и сусеки пусты.

— Но ведь некоторые крестьяне хранят хлеб не только в сусеках, — возразил Владимир Ильич. — Есть и такие, что гноят зерно в ямах, в то время как рабочие голодают! Вот и приходится отбирать хлеб у таких несознательных крестьян.

— Есть такие, — согласился Бочаров и покосился на кулака Милосердова. — А еще крестьян возмущает нерадивость продотрядчиков, которые добро гноят.

— Это как же?

— А так. У крестьян забирают картофель до последнего. Вывозим на государственные склады. Там сваливаем все в кучи. Картофель гниет. Тогда сгоняют мужиков и баб перебирать картофель. Пудами выбрасывают в овраги. Разве не обидно?

Лицо Владимира Ильича сделалось суровым. Он подошел к письменному столу и сделал новую запись на листке бумаги: «Сгноили картошку. Берут. Гноят».

— Разве на селе хозяйственные люди перевелись? Некому навести порядок? — спросил Владимир Ильич Бочарова.

— Хозяйственный мужик он сам по себе, а работники совхозов, продотрядчики сами по себе. Есть такие, что зря жалованье получают...

Далее