Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

В конце года состоялся переезд Жуковского в свой дом. Все обитатели Мишенского поселились на эту зиму у Жуковского в Белёве, – рядом были Протасовы, и никакого «уединения» не получилось. Наоборот, было людно, шумно…

Странная сложилась ситуация: Жуковский мечтал, что вот теперь в его новом белёвском доме будет собственный уголок у его матери. Ведь сам он собрался ехать за границу года на три, а потом журнал издавать три-четыре года, а для журнала нужно в Москве жить. То есть 6–7 лет он в Белёве сможет жить лишь наездами. Однако оказалось, что мать его сжилась рядом с Марией Григорьевной Буниной, ей с ней было хорошо и ничего другого она не желала. Сколько уже лет жили они рядом, и ни барыня, ни приживалка не могли жить друг без друга. Так и жили одной жизнью, и хлопотали по хозяйству, и сидели с рукоделием… Приедет Елизавета Дементьевна в Белёв, приберется, поживет день-другой с Жуковским – и опять к своей барыне спешит. Тогда дом-то зачем? Ведь в нем жить надо. Елизавета Дементьевна думала, что он сыну необходим, мечтала еще и деревеньку для него купить на сбережения, а Жуковский строил его для матери. Что-то не очень складно у них получалось с домом, даже стали возникать мысли о его продаже…

А 2 декабря 1805 года пришли в Россию известия о битве при Аустерлице. Сокрушительный разгром, произошедший в самом центре Европы, стал для считавшейся непобедимой русской армии настоящим потрясением. Главная вина за проигрыш в сражении, по мнению историков, лежала на Александре I, русском императоре, фактически возглавляющем армию. Честолюбие монарха одержало верх над здравым смыслом, а его недальновидные решения привели к сокрушительному поражению русских от наполеоновской армии. Безвозвратные потери составили около 21 тысячи русских воинов.

Возвращение русских кавалергардов после атаки на французов под Аустерлицем 1805 года. Художник Н. С. Самокиш

Жуковский почувствовал то сложное слияние печали, стыда, порыва к бою, уязвленной гордости, уверенности в своей силе, которое кипело повсюду в российском обществе. Не только в Петербурге и Москве, но и в Белёве! Виделись ему некие древние «славяне» и даже «россы» – освещенные трепетным пламенем костра, с окровавленными копьями в руках… Вот это всеобщее русское чувство и сделал он темой своей «Песни барда над гробом славян-победителей». И в этом секрет ее громадного успеха. Поэт обращается не к разуму, а к сердцу читателя. И тем сильнее было действие призывов барда:

В начале ноября следующего года Жуковский уехал в Москву. «Песнь барда» была отдана Каченовскому в «Вестник Европы», который напечатал ее в декабре.

«Песнь барда» неожиданно прославила Жуковского, незнакомые люди снимали перед молодым поэтом шляпы на улицах Москвы и пожимали ему руки. Композитор Кашин положил стихотворение на музыку (по этому случаю Жуковский прибавил к нему новый «хор»), и оно готовилось к представлению на театре. Александр Тургенев писал одному из своих товарищей: «Пришлю тебе “Песнь барда” Жуковского – лучшее произведение российской словесности! Великий поэт – Жуковский».

Зимой 1806 года Жуковский поехал в Москву, чтобы узнать об издании своих книг. Навестил друзей, зашел в издательство к Бекетову, надеясь получить деньги за напечатанные тома «Дон Кишота», но денег пока не было. Из родного Мишенского Жуковскому написала Елизавета Дементьевна, что пока не хочет продавать дом в Белёве и «очень им утешается».

Пришло письмо и от Маши Протасовой. «Милый, бесценный друг Василий Андреевич! – писала она. – Не поверишь, как хочется поскорей с тобой видеться…» И далее Маша, рассказав о том, что «у маменьки вчера болела голова», просила Жуковского писать ей «особливые письма», чтоб было что ей прятать, а то он все «приписывает в маменькином письме». Как осветилось все вокруг, когда Жуковский прочитал этот простодушный, сердечный привет от девочки-подростка. И опять его неудержимо потянуло в родные края.

Приехав в Белёв, он сразу занялся любимым делом – учительством для девочек Протасовых. В свободное время пытался написать что-нибудь «важное», поэму например, но все не мог остановиться ни на каком сюжете (Оберон… Владимир… Гомера переводить…). Тогда взялся опять за дневник. «Если я не могу сделать большого, – пишет он 29 мая, – то почему ж не сделать малого?» Попался под руку Шиллер, раскрыл, прочитал цикл стихотворений «Идеалы»… Сам не заметил, как взял карандаш и стал прямо на полях книги переводить:

1 марта 1806 года он проводил Екатерину Афанасьевну с Машей и Сашей в Троицкое. Они уехали на три месяца. «Что мне делать в эти три месяца, – записал Жуковский в дневнике, – которые проживу один совершенно?» Загрустил, вокруг образовалась пустота. Чем ее заполнить? Решил переделать, перевоспитать себя: «Надобно хорошенько обратить глаза на самого себя… Подумать о будущем и настоящем»… Надо бы поехать в Петербург, за границу, углубить свои познания, набраться опыта… Но в глубине души чувствовал, что не хочет никуда он уезжать, хотя и строил в письмах и дневнике такие решительные планы… Больше всего он желал быть рядом с Машей.

Жуковский затосковал: «Маша уехала!» Вначале никак не писалось, однако вскоре разгорелся, и, в целом, 1806 год оказался плодотворным. Писание шло разными пластами. Самый крупный – басни: Флориана, Лафонтена. Усердно переводит их, печатает в «Вестнике Европы». Это – скорее для заработка. Для большой литературы дает он очаровательную элегию «Вечер», нежно – пейзажно – меланхолическую, полную легкости и внутренней музыки.