Под маской. Моя автобиография - Тайсон Фьюри

В то время, в возрасте с 16 до 20 лет, несмотря на все положительные вещи, которые со мной случались, периодически на меня внезапно накатывали приступы тревоги. Тогда я не понимал, что это симптомы депрессии, да я и не знал, что это такое. Случались отвратительные моменты, когда мне было по-настоящему плохо. Все теряло смысл, а сам я чувствовал себя никчемным. Как я с этим справлялся? Просто говорил себе, что у меня переменчивое настроение и надо с этим смириться — я не знал, что еще думать, а вокруг не было никого, кто мог бы помочь с этим разобраться.

Я уж точно не думал обращаться за помощью, потому что был молодым парнем, мне и в голову бы такое не пришло, а в моей семье это не считали чем-то экстраординарным, потому что не всегда понимали, что со мной творится. И это несмотря на то, что среди моих предков многие страдали от проблем с психическим здоровьем, а мой дед мучался из-за этого большую часть жизни. Оказывается, ему давали таблетку, которая, как он думал, улучшает его состояние, но на деле это было всего лишь плацебо, таблетка ни на что не влияла, и он сам убеждал себя, будто она действует — это помогало ему переживать день за днем.

В то время меня спасал бокс, потому что на ранних этапах карьеры я был сосредоточен на цели, преодолевал препятствия и от этого чувствовал себя лучше. Проблемы начинались, когда приходилось возвращаться к повседневной жизни, в перерывах между поединками, и впоследствии, во время профессиональной карьеры, я сталкивался с такими же трудностями. В такие моменты я чувствовал себя так плохо, что даже думал о самоубийстве.

Поначалу (это было задолго до того, как мне поставили диагноз «депрессия») Пэрис было очень сложно мириться с перепадами моего настроения, они ее очень расстраивали. Она догадывалась, что со мной что-то не так — когда мы встречались, она замечала резкие перемены в моем характере, которые случались, будто по щелчку пальцев. А после свадьбы это становилось все более и более очевидным, потому что мы стали жить вместе. Зачастую она не могла понять, что же меня так расстраивает. Я мог постоянно пребывать в дурном настроении, быть раздражительным и кричать без какой-либо на то причины. Порой я просыпался, чувствуя себя на вершине мира, а потом внезапно вся тяжесть мира обрушивалась на меня, порой мне просто хотелось умереть.

В общине путешественников в таких вещах не принято копаться. Обычная тебе говорят: «Да что с тобой такое? Не парься ты так». По правде, мне кажется, что окружение не так уж и важно, и люди, у которых проблемы с психикой, повсеместно сталкиваются с такой реакцией.

Но чаще всего, даже если она и не понимала, в чем дело, Пэрис проявляла сочувствие, пыталась мне помочь, выслушать. Она знала, что я веду себя странно, и пыталась меня понять. Не стоит ожидать от близких людей чего-то большего, потому что им больно смотреть на тебя в таком состоянии. Пэрис спрашивала, почему я себя так веду, становлюсь злым и отчужденным, но я не знал, что ей ответить. Возможно, от этого ей становилось еще тяжелее, и я это видел. Временами она осознавала, что это не просто перепады настроения, а болезнь, и когда ты это понимаешь, то начинаешь по-новому смотреть на вещи.

Поэтому сейчас, оглядываясь назад, я вижу, насколько важно общаться со своими детьми и близкими, чтобы не упустить возможность обратиться за медицинской помощью, если проблема глубже, чем просто перемены настроения. Нельзя засунуть голову в песок и ждать, пока все рассосется само собой, или требовать, чтобы близкий человек «взял себя в руки» и жил дальше.

Пройдут годы, и я упаду на самое дно, из-за чего жизнь Пэрис превратится в кромешный ад, и мы окажемся на грани развода. Но на раннем этапе моей карьеры хорошие дни преобладали над плохими. Как и для моей матери, главным испытанием для Пэрис было наблюдать за мной на ринге. Бокс — жестокая штука, и ей совершенно не доставляло удовольствия посещать бои. Для большинства людей видеть, как их близкие рискуют жизнью, входя на ринг — это выматывающее занятие. С самого начала наших отношений Пэрис ненавидела, когда я боксирую. Для моих фанатов наблюдать за мной — это удовольствие, но для нее это сплошной стресс, с первого гонга до последнего, и она была бы рада этого не делать. Но она всегда чувствовала, что должна быть рядом со мной, должна меня поддерживать, и это очень много для меня значит. Такую любовь невозможно измерить. Счастливая семья — это бесценно, а благодаря Пэрис у меня в жизни появилась надежная опора. Мы доказали друг другу, что вместе нам ничего не страшно.

В бокс я пошел не из-за денег. Почти каждый день я проделывал путь в пять километров до зала Джимми Игана и еще пять — обратно домой, потому что искренне любил спорт, как и все начинающие боксеры, и мне хотелось испытать себя. Мне казалось, что все зависит от меня, включая все результаты и награды, которые я могу завоевать. Так ведь и должно быть. Но в какой-то момент, что в профессиональном боксе, что в любительской карьере, настает момент, когда понимаешь, что за кулисами идет политическая игра. Я понял это, когда решался вопрос моего участия в Олимпийских играх 2008 года в Пекине. Игры приходились на мое двадцатилетие и должны были стать венцом моей любительской карьеры. Однако этого не случилось. Вместо этого я столкнулся с надувательством, которое часто преследовало меня в любительском боксе, несмотря на то что начало моей карьеры было многообещающим.

.

Приближаясь к 20 годам, я относительно быстро приближался к статусу ведущего боксера-любителя взрослой возрастной категории, несмотря на то что мои внушительные размеры осложняли поиск соперников. Мой тренер в то время, Стив Иган из зала Джимми Игана, принимал активное участие в моей карьере, хотя, когда мы только познакомились, его больше всего поразили мои имя и фамилия. Годы спустя он признался, что, когда я впервые пришел в зал и сказал, как меня зовут, он решил, что это прикол. Думаю, его можно было понять — более подходящего имени для занятия боевыми видами спорта и