Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Никто не отговаривал самозваного посла от этого визита, хотя слухи об этом уже докатились до его брата. «Эти слухи правдивы?» – спросил король у Монктона, но тот ответил, что ничего не знает. «Не думаю, что это разумно», – только и сказал король[131]. Формально, в конце 1937 года англо-германские отношения еще считались дружественными, но мало кто обманывался насчет истинных масштабов гитлеровских амбиций. Монктон разделял тревогу короля: он опасался и того, что нацисты используют Эдуарда в своей пропаганде, и того, какой урон это нанесет его репутации в Британии. Но он был бессилен.

Монктон, который так упорно трудился над примирением герцога с семьей, с ужасом понимал, что визит в Германию, каковы бы ни были его истинные мотивы, может обернуться катастрофой. Проблема была в том, что дать официальный совет Эдуарду не мог никто, ведь любой, кто осмелился бы на это, рисковал навлечь на себя гнев государя и его двора. Монктон с горечью сетовал: «Короли не только живут в стеклянных домах, но и всегда могут получить ценное мнение в любой области… но к [герцогу] ответственные советники и близко не подходили. Вместо этого его окружали друзья, которые по тем или иным причинам жили за границей, будучи совершенно оторванными от английского общества и его интересов»[132]. Даже самому Монктону не предоставили шанса его отговорить. Герцог отменил их запланированную встречу в Париже, боясь, что верный советник попытается разубедить его ехать в Германию.

Подобно многим легкомысленным натурам, Эдуард сначала действовал импульсивно, а затем ставил всех перед свершившимся фактом. Расхлебывать же кашу, заваренную им, приходилось людям куда менее знатным. Он упорно не желал слушать ни Монктона, ни Черчилля – тех, кто, сочувствуя ему, были, увы, не в силах удержать его от худших порывов. Эта глухота делала его легкой добычей и для льстецов, и для откровенных манипуляторов. И поступки, на которые он теперь шел, бросят тень на его репутацию до самой смерти и даже после нее.

И хотя королю сообщили о планах его брата посетить Германию лишь 3 октября, пресса уже вовсю разносила слухи. Еще 13 сентября Уоллис подтверждала их в письме к тете Бесси: «Мы и впрямь планируем поехать туда, чтобы изучить жилищные и рабочие условия, поскольку герцог помышляет о какой-то деятельности в этом направлении». Она с восхищением назвала Бедо «первым джентльменом Германии» и выразила надежду, что визит будет интересным. И пусть она и приписала в конце: «это секрет, так что молчи»[133], она прекрасно понимала, что, когда новость прогремит, в Англии ее встретят с ужасом.

Появившийся 3 октября пресс-релиз был предсказуемо провокационным. В нем с напускной важностью говорилось: «В соответствии с июньским обещанием герцога Виндзорского информировать прессу о любых интересных планах и передвижениях, Его Королевское Высочество доводит до всеобщего сведения, что он и герцогиня в ближайшем будущем намерены посетить Германию и Соединенные Штаты с целью изучения жилищных и рабочих условий в этих двух странах». Тотчас же было начато расследование в отношении организаторов. В результате нацистский деятель Роберт Лей, глава «Арбайтсфронта» и тот самый человек, на которого Бедо так отчаянно пытался произвести впечатление, был охарактеризован службами безопасности как «пьяница, ранее обитавший в кёльнском борделе»[134].

Поступки Эдуарда были восприняты королем, королевой и всем двором как прямой вызов монаршей власти, особенно его намерение посетить Америку. Такой визит был исключительной прерогативой правящего монарха, и этот план лишь укрепил подозрения, что герцог метит на роль «короля в изгнании». Георг VI в разговоре с Монктоном назвал эту новость «неожиданностью, причем очень скверной», и сделал все, что было в его силах, чтобы сорвать хотя бы американскую часть турне. В письме к матери он сообщал: «Я велел своим послам, чтобы персонал посольств не оказывал ему никакой официальной поддержки… мир и так в очень тревожном состоянии, и без того хватает забот». И с горечью добавил: «Д., кажется, все отчетливее маячит на горизонте»[135].

Фиппса отправили к Эдуарду с особой миссией: отговорить его быть самим собой. В своем отчете он докладывал: «Я предостерег Его Королевское Высочество, что немцы – непревзойденные мастера пропаганды и что они без промедления используют любое его слово или действие в своих целях». Герцог, однако, остался невозмутим. «Он заверил меня, что прекрасно все понимает, будет предельно осторожен и не станет произносить никаких речей». Но даже если это и было правдой, последняя строка в отчете Фиппса звучала как зловещее предзнаменование: «Герцогиня вчера вечером сообщила одному из моих сотрудников, что в Германии их будет принимать сам герр Гитлер»[136].

Вопрос о том, кто такой Бедо и каковы его истинные цели, встал со всей остротой. 17 октября сэр Джордж Огилви-Форбс, советник британского посольства в Берлине, докладывал Ванситтарту, что его американский коллега, Прентисс Гилберт, видит в действиях Бедо корыстный умысел: тот жаждет получить признание от правительства США во время визита герцога. Это, в свою очередь, заставило бы обращаться с Уоллис со всеми почестями, подобающими Ее Королевскому Высочеству. Гилберт также подметил: «Американские корреспонденты, доселе с упоением расписывавшие в ярких красках пошлые тривиальности из жизни супружеской четы, что так радовало любителей вульгарности, теперь решили, что ЕКВ вышел на политическую арену, и намерены развивать именно этот аспект».

Не менее язвительно Гилберт отозвался и о деловых мотивах Бедо, которые, по его убеждению, сводились к желанию продать свою систему повышения производительности немецкому правительству. «Совершенно ясно, – заявил он Огилви-Форбсу, – что этот тип “курирует” ЕКВ и, по всей видимости, оплачивает его заграничные турне». Намекая на будущие поездки, включая визит в Швецию, где герцога планировали свести с миллионером, мечтавшим о достижении всеобщего мира через согласование трудовых затрат[137], Гилберт сообщил, что «[Бедо] договорился до того, что выразил мнение, будто ЕКВ со временем может стать “спасителем” монархии!». Прочитав это, Огилви-Форбс пометил в своих записях: «мучительное чтение» и «не мешало бы приглядывать за деятельностью мистера Бедо»[138].

По словам сэра Рональда Линдси, британского посла в США, король и королева испытывали «крайнюю нервозность» из-за выходок Эдуарда. Сам Линдси полагал, что «его театральные заигрывания с публикой и эти визиты с инмпекцией, [хоть и являются] поверхностными и, без сомнения, довольно неискренними, тем не менее свидетельствуют о его готовности бороться за популярность»[139]. Он настаивал, что к герцогу следует относиться со всем уважением и достоинством, подобающим его сану. Однако король, Хардинг и Ласселс придерживались иного мнения: они в ярости клеймили Эдуарда как международный позор, который ищет общества симпатизантов нацизма лишь для того, чтобы попытаться