Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Работал Чуковский мучительно и трудно. Шварц вспоминал, что обычно у него на столе лежало сразу несколько работ, которые надо было разворачивать, как географические карты, и расшифровывать вклейки на каждой странице.

Шварц замечал самые разные стороны его натуры.

Видел его одиночество. Отделённость от семьи.

“Иногда выбегал он из дому своего на углу Манежного переулка и огромными шагами обегал квартал по Кирочной, Надеждинской, Спасской, широко размахивая руками и глядя так, словно он тонет, своими особенными серыми глазами. Весь он был особенный: седая шапка волос, молодое лицо, рот небольшой, но толстогубый, нос топорной работы, но общее впечатление – нежности, даже миловидности.

Когда он мчался по улице, все на него оглядывались, – но без осуждения. Он скорее нравился прохожим высоким ростом, свободой движения. В его беспокойном беге не было ни слабости, ни страха. Он людей ненавидел, но не боялся, и у встречных поэтому и не возникало желания укусить его”.

Шварц рассказывал, что Чуковский всегда подозревал, что его повсюду подстерегают враги, которые хотели бы ударить его “отравленным кинжалом”. Это было не случайно, потому что он и сам умудрялся походя задеть, обидеть или высмеять кого-нибудь из своих знаменитых товарищей, не отличавшихся терпимостью. Разгорался скандал, и Чуковский, как писал Шварц, от этого сильно хворал. Однако потом вставал, оправлялся, но больные части души так и оставались в синяках.

Теперь такого человека назвали бы социопатом.

Заглавие очерка о Чуковском “Белый волк”, возможно, объяснялось двумя обстоятельствами. Корней Иванович в это время сильно поседел, несмотря на свой ещё достаточно молодой возраст, а к тому же, по представлению Шварца, был, как волк, зубаст и зол. Таким “белым волком” и увидел его молодой литературный секретарь.

Но надо заметить, что это не помешало Корнею Чуковскому и Евгению Шварцу всю жизнь сохранять теплые приятельские отношения и обмениваться письмами к юбилейным датам [18].

Николай Чуковский вспоминал, что у отца всегда были какие-то секретари, но ему трудно было понравиться; помощник должен был полностью разделять его литературные интересы. Но это желание сбыться не могло. Его секретарь вместе с Корнеем Ивановичем должен был заниматься текстами Некрасова, стихами Блока, детским творчеством и при этом посещать налоговую, разбираться с финансами, ходить на рынок, отправлять письма и бегать с поручениями в издательства.

Одна из записок, с которыми Шварц должен был выполнить поручение хозяина, гласила: “Н. О. Лернеру. Ок. 17 марта 1923 г. Петроград. Податель сего Евгений Львович Шварц, даровитый актёр, постоянный член серапионовских праздников, изложит Вам мою грустную повесть, – прошу Вас, пособите ему!” [19]

Секретарство продолжалось недолго. “Расстались мы с Чуковским летом 23-го года, когда я уехал погостить к отцу на Донбасс, – писал Шварц. – Разногласий у нас не было. Если выговаривал он мне, то я сносил. А он со своей повышенной чувствительностью чуял, конечно, как бережно, с каким почтением я к нему отношусь. Словно к стеклянному. Он нередко повторял, что я не секретарь, а благодетель, но оба мы понимали, прощаясь, что работе нашей совместной пришёл конец. Есть какой-то срок для службы подобного рода. И я удалился из полосы отчуждения”.

Евгений Шварц с 1921 года не видел родителей. Они с нетерпением ждали с ним встречи.

У отца, Льва Борисовича, наконец образовалось постоянное место службы (вскоре к нему туда приедет и жена, Мария Федоровна). Он устроился хирургом в больнице на Донбассе, до этого неудачно проработав в Туапсе. При содействии давнего университетского друга, ныне чиновника Облздрава, крёстного отца Евгения Шварца Ивана Петровича Покровского, он приступил к работе в шахтерском поселке под Бахмутом.

В июне 1923 года Евгений Шварц, захватив с собой близкого друга Михаила Слонимского, отправился к родителям. Была ещё одна причина навестить близких – молодые люди хотели подкормиться после голодного Петрограда.

Родителей немного удивило, что сын приехал не один. “Я был принят радушно, – вспоминал Слонимский, – как один из приятелей сына, как этакий чеховский Чечевицын (Шварц не преминул назвать меня так, знакомя с родителями). Лев Борисович Шварц, из старых земских врачей, по специальности хирург, словно сошел со страниц чеховского рассказа, и под стать ему была дородная, приветливая жена его, Женина мать Марья Федоровна. Все в них было прелестно чеховское, и ‘Чечевицын’ прозвучал естественно и непринужденно” [20]. В рассказе Чехова “Мальчики” гимназист Володя, приезжая к родителям, берёт с собой дьячка Чечевицына – пьяницу и остряка, чтобы после долгой разлуки облегчить общение с родным человеком. Так Шварц шутливо снимал напряжение между собой и родителями и одновременно хотел похвастаться новым другом.

Наверное, Льву Борисовичу было лестно, что друг сына – начинающий писатель из знаменитой литературной семьи. Евгений Шварц на это и рассчитывал.

Михаил Слонимский происходил из семьи, где почти каждый был связан с литературой. Людвиг Зиновьевич, его отец, был автором и членом редколлегии “Вестника Европы”. Дядя – Семён Афанасьевич Венгеров – историк литературы, составитель знаменитого словаря русских писателей. Тётка – Зинаида Венгерова – критик, переводчица, жена драматурга Николая Минского. Братья и сёстры Михаила были литераторами, музыковедами, театральными критиками. Даже польский поэт Антоний Слонимский приходился ему родственником.

Однако Михаил Слонимский в это время очень хотел отстраниться от дореволюционной литературной известности родственников и стать писателем новой эпохи.

В дневнике от 26 мая 1922 года Чуковский ехидно описывает разговор, который состоялся ещё до отъезда Слонимского и Шварца. “Чудесно разговаривал с Мишей Слонимским. ‘Мы – советские писатели, – и в этом наша удача. Все дрязги, цензура – временно. Мы доживём до свободы, о которой и не мечтают писатели буржуазной культуры. Мы должны быть достойны своей эпохи’… Он говорил это не в митинговом стиле, а задушевно и очень интимно” [21].

Друзья прожили несколько месяцев в посёлке под Бахмутом, в доме, где семья Шварцев занимала две комнаты. “Одна из них была отдана нам. Набили два тюфяка, положили на пол (один пришёлся под рукомойником), и пристанище наше было таким образом полностью оборудовано. Мы обошли весь рудничный посёлок, чистенький, с белыми мазанками, вишневыми деревцами в садиках и подсолнухами-вертисолнцами, с футбольным полем на окраине и рощицей за околицей. Нам разрешили спуститься в копи” [22].

Пока друзья отдыхали от петербургской жизни, они подружились с соседней культурной семьёй – отцом, матерью и обаятельной гимназисткой с толстой косой. Шварц и Слонимский звали её Натальей Сергеевной. Шварц ухаживал за девушкой, но вскоре тихие вечера, разговоры, музицирование и романтические