Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель

Мне отказали в успехе, который какое-то время подстегивал бы мою беспечную и небрежную натуру. После этого я мог бы от всех отвернуться, обретя бо́льшую уверенность в себе, и посвятить себя главному труду

— Не путать резкость и глубину. Тот факт, что я рассказываю здесь о своем сифилисе или разных штуках, что я выделывал в армии, чтобы порвать с жизнью в окопах и казармах, когда она меня доставала, ни на шаг не продвигает меня к моей тайне. Все это только показуха.

Могу ли я в дневнике разобрать себя по косточкам? Или же я складываю в ящик свои разрозненные останки?

Громкие нравственные заявления почти ничего не значат ни в плане психологии, ни даже в плане морали. Когда бы я сказал и доказал, что был шалопаем, вот тогда бы мой читатель сильно продвинулся. Ему захотелось бы узнать, как шалопай уживается с нелюдимым, а нелюдим с кем-то еще, и как эта дружная семья всегда шагает в ногу.

А достичь этого можно, лишь рассказывая здесь всякие занимательные истории, в которых схвачен переход от одного персонажа к другому и краткий диалог в момент обмена местами.

— Вот уже двадцать лет я ищу сюжет романа за пределами собственной жизни. Соединить себя с кем-нибудь, кто на меня совсем не похож. Тотчас я чувствую, как теряю дар воображения, и меня одолевает скука. Описывать обыкновенных людей, какое унылое времяпрепровождение. Преображать их, какая нелепость! Бальзак навевает на меня смертельную тоску. Большинство его героев я нахожу скучными, его честолюбцы чудовищно заурядны. Слава Бальзака раздута. От его честолюбцев, единственных, кто хоть как-то отрывается от земли, слишком попахивает школьными сторожами и приказчиками. С его аморалистической пошлостью может сравниться только его сентиментальная глупость (его девушки, его святые).

Я люблю только Стендаля, потому что Стендаль — это Расин, это высокий роман, хотя он и притянут к земле словно Гулливер, привязанный сотней лилипутовских нитей.

Хотите, я опишу вам жизнь какого-нибудь промышленника, врача, инженера такими, какие они есть? И если я одолжу им свой лоск, это будет смешно. Разве что уподоблюсь Мориаку с его отвратительными буржуа, с его раздраженными женщинами.

Бернанос и Грин — это хорошо, потому что все происходит в мире, который не поддается контролю. Жионо — тоже, когда не проповедует, в «Песни Мира» (единственный его роман, который я прочел до конца), Мальро — это репортерство на потребу самому невзыскательному читателю.

24 октября

Ужинал с Жоржем Ориком[78]. Давно с ним не виделся, еще с довоенной поры. Много лет подряд я встречаю его мельком раз или два в год. Он знает, что я ненавижу его опий и дружбу с коммунистами, знает, что я осуждаю его несостоятельность. Я любил его раннюю музыку, ту радость, веселую иронию, которые в ней только-только нарождались. Но лень, нужда сделали свое дело, и теперь он лишь жалкий поставщик кинематографа.

Интересно, в чем основная причина его творческой гибели. Есть в нем одна разновидность лени, которая хорошо мне известна и которая угрожает мне самому: пестрые интересы, разбросанный ум. Он читает до умоисступления, беспорядочно, бесцельно. Его это доводит до полного бессилия. Говорят, что и в сексе он импотент. В любом случае, в нем нет никакой способности к живому опыту, никакой чувственной активности, которые могли бы питать его талант. Он был рад-радешенек, что в безденежье нашел хороший предлог писать что попало. Хотя в его партитурах иной раз и мелькает прежний блеск. Ну а подражания в них просто сверх всякой меры.

Это типичный простофиля от авангарда, хотя в оценке людей и вещей имеет достаточно свободный взгляд. Он поддался влиянию сначала Кокто, потом Бретона, а теперь коммунистов. Он чрезвычайно труслив и опаслив. И боязнь левых или того, что он под этим разумеет, тянет его влево.

Будучи неспособным четко выразить свою позицию в разговоре, он все время увиливает и какими-то окольными путями вновь возвращается к своей симпатии левым.

Несмотря на несколько шуток по поводу той участи, которую русские уготовили французским коммунистам, я почувствовал, что он все еще верит в будущее коммунизма. Он верит, что в мире еще есть какой-то коммунизм или, по крайней мере, партия людей, называющих себя коммунистами, способная завоевать мир. Может, он и прав: Сталин может одержать победу над расколотой Европой. Я чувствую в нем эту смутную и непобедимую наклонность, которую чувствую в каждом еврее и оевреенном: его жена — еврейка и наивная юдоборка. К тому же извращенка, да хорошенькая, только и мечтает о любви с каким-нибудь красивым арийцем. Она пишет картины[79] с какой-то чуть ли не смехотворной слащавостью, без тени мастерства и таланта.

Все это зловонная парижская среда, где тесно сплетены еврейство, деньги, развращенный свет, опиум, левые. Узкий кружок, полный высокомерия и самодовольства, полагающий, что имеет монополию на живую мысль, искусство и все прочее. Самым непреложным и самым неоспоримым образом в нем царят предрассудки. Из этих предрассудков и образуется самое противоречивое, самое комичное и самое гнусное сборище.

Все эти тайные братства смыкаются здесь и помогают друг другу с неприкрытым фанатизмом: опиум, оба вида извращений, еврейство, салонная аристократия, декадентское искусство. И все окутано политическим франкмасонством. Всякий наркоман знает, что всегда найдет кого-нибудь, кто защитит его от властей, высокопоставленного чиновника министерства внутренних дел или полиции, какого-нибудь Сарро.

Они находят опору в радикализме, социализме и коммунизме.

Они достигли триумфа в период Народного фронта. Все еще держат в своей власти некоторые тайные пути. Ждут победы Сталина над Гитлером. И погибнут от этой победы. Вот что забавно.

Безусловно, и в правом крыле есть педерасты, лесбиянки, любители опиума: Гаксот, Бразильяк и другие, Бернан Фэй[80]. — Их поддерживают их же очевидные противники.

Такой человек, как Бурде, который раньше ненавидел педерастов, теперь их защищает, а все из-за опиума и своей жены, которая пристрастилась и живет с ними.

Дакретель, педераст, который увлекся ПСФ[81], академик, попавший под влияние евреев. Долгое время он был на содержании у одного еврея, Робера Бернштей-на, брата Эдуарда.

Таким образом расширяется без конца и без края эта сеть пособничества и потворства, которая и составляет парализующее всемогущество Парижа.

Орик, который любит деньги, вольность нравов и духа, тоскует по коммунистической строгости.

Ужинал также с Элизабет де Ланюкс, которая утверждает, что полностью изменилась, преобразилась. Она уже не лесбиянка. В красной Испании, где она пробыла полгода, она открыла для себя настоящую мужскую