«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Ознакомительная версия. Доступно 28 из 139 стр. силу того, что чужие голоса здесь заглушены, Указатель имен становится тем, что Мартин Адамс назвал «смешным до конвульсий»¹ каналом для выражения Кинботова эготизма. Именной указатель первого издания крупного произведения выдающегося американского поэта охватывает лишь Предисловие и Комментарий, не затрагивая «Бледный огонь» Шейда. Только пяти жителям Нью-Уая в Указателе отведены отдельные статьи: супругам Шейдам и Хэйзель, Кинботу и некоему «Боткину, В., американскому ученому русского происхождения». Появление этого Боткина не может не озадачивать: почему именно он? – ведь если мы проверим ссылки, то увидим, что это, строго говоря, не персонаж, а лишь упомянутое в трех примечаниях лицо²; ему тем не менее отведено в Указателе пять строк, заканчивающихся словами «botkin или bodkin, датский стилет» (что, несомненно, указывает на монолог Гамлета «Быть или не быть»: «<…> кто бы снес бичи и глум времен <…> когда б он мог кинжалом тонким [“bare bodkin”] сам / покой добыть? <…> но страх, внушенный чем-то / за смертью <…> смущает волю»; III, 1, 69–79[21]). Когда настает черед Шейдов, с Сибиллой Кинбот разделывается одним словом «passim»[22], как будто стремясь лишить ее любых оснований для недовольства (а ведь в поэме Джон Шейд пишет: «И все время, все время, любовь моя / Ты тоже здесь») и в то же время выражая свое недовольство тем, что Сибилла всегда препятствовала его попыткам увидеться с Джоном, чтобы в очередной раз вдохновить его. Составитель Указателя отзывается о Хэйзель: «<…> заслуживает глубокое уважение за то, что предпочла красоту смерти уродству жизни», – какая жестокая характеристика, если принять во внимание то, что именно отсутствие в ней красоты, ее непривлекательность подтолкнули Хэйзель к самоубийству. Шейд удостаивается страницы второстепенных отсылок, что могло бы показаться довольно щедрым жестом, если бы не две страницы, отведенные Кинботу, и не тот факт, что каждая второстепенная отсылка в статье «Шейд» неизменно выводит на первый план «К.»: «<…> его первая битва со смертью в воображении К. и начало работы над поэмой, пока К. играл в шахматы в студенческом клубе, 1 <…> К. привлекает внимание Ш. к пастельному мазку, перечеркнувшему закатное небо, 286», – и так далее.

Помимо трех (в сумме) страниц Указателя, отведенных Шейду, увиденному с точки зрения Кинбота, и Кинботу, увиденному самим же Кинботом во всей неотразимости его очарования и славы («благодушная просьба к Ш. использовать его рассказ, 12; его скромность, 34; неимение библиотеки в его Тимоновой пещере, 39»), остальные семь страниц целиком и полностью сфокусированы на всем, что касается Зембли, причем здесь мы нередко находим новые подробности, касающиеся тех или иных персонажей, мест и событий, а также провокационные похвалы («гетеросексуальный светский человек и земблянский патриот») и поношения («мелкий предатель»). Эта строгая упорядоченность, эта преувеличенная детализация кажутся еще более абсурдными именно сейчас, после того как мы уже убедились в том, что Кинбот сумасшедший, именно сейчас, когда мы видим все его тщательно продуманные уловки, с помощью которых он старается как можно заметнее поместить себя в самом центре событий.

В Указателе имен Кинбот демонстрирует и свою мелочность, которую легко обнаружить в его злорадных отступлениях о «профессоре Х.», «профессоре К.» и Джеральде Эмеральде – их упоминания сопровождаются оговоркой «(в алфавитном указателе не представлен)», – и свою гомосексуальность, и женоненавистничество («не должен бы жениться на этой толстогубой киноактрисе с неопрятными волосами»), и педофилию («его бревенчатая хижина в Сидарне и маленький рыболов с медового цвета кожей, голый, если не считать пары рваных джинсов с одной закатанной штаниной, часто угощаемый нугой и орехами, но потом возобновились школьные занятия или изменилась погода»). Гомосексуальность Кинбота дает о себе знать в Указателе имен одним особенно комичным путем – ссылками на упоминание увлечения Шейда «словесным гольфом», игры, по правилам которой одно слово превращается в другое путем единичной замены одной буквы другой в ходе ограниченного числа последовательностей, причем все промежуточные фазы тоже должны представлять собой полноценные слова: «ЖЕНЫ, см. “Мены”», «МУЖИ, см. “Словесный гольф”», «МЕНЫ, МЕДЫ, МЕДИ, МЕЖИ, см. “Мужи”». «“Словесный гольф”, предрасположение к нему Шейда, 819; см. “Жены”».

С точки зрения Кинбота, все это, так сказать, – здоровое времяпрепровождение, что бы там ни говорили о педофилии другие. Еще одна цепочка игривых перекрестных ссылок представляет собой преднамеренную издевку: «АНДРОННИКОВ и НИАГАРИН, два советских эксперта в поисках скрытого сокровища, 130, 681, 741, см. “Королевские регалии”», «КОРОЛЕВСКИЕ РЕГАЛИИ, 130, 681; см. “Потайник”», «ПОТАЙНИК, см. “Тайник”», «ТАЙНИК, см. “Королевские регалии”», «НИАГАРИН и АНДРОННИКОВ, два советских “эксперта”, все еще разыскивающие спрятанное сокровище, 130, 681, 741; см. “Регалии”». Здесь Кинбот издевается над Ниагариным и Андронниковым, которые в ходе поиска земблянских королевских сокровищ приближаются к королевскому туннелю перед тем, как тот совершает свой побег. Не спрятал ли Кинбот королевские сокровища среди всех этих земблянских топонимов в Указателе, не оставил ли он нам намек на то, где они на самом деле находятся?

Как бы то ни было (внимательный читатель к этому моменту может догадаться, что Кинбот действительно уже открыл нам, где спрятаны регалии), на всем своем протяжении Указатель игриво подстегивает импульс к открытию, пробегающий через весь роман. Безнадежно утраченный для Ниагарина и Андронникова, импульс этот очень часто вознаграждает читателя сторицей. Он провоцирует наше любопытство (след словесного гольфа, след королевских сокровищ); бросает вызов нашей внимательности, но вознаграждает нас неожиданными модуляциями или деталями («его лысина; его две девочки любовницы, Флёр и Фифальда [впоследствии графиня Отар], голубых кровей дочери графини де Файлер, интересные световые эффекты, 71»); тот же самый импульс испытывает нашу память, приглашая нас что-то вспомнить или вернуться к примечанию, которое позволит нам ощутить всю комичность какой-нибудь сцены, подчеркнутую ее кратким, до предела искаженным описанием, или выведать еще больше о мире Кинбота.

В статье Указателя «ВАРИАНТЫ» Кинбот перечисляет приведенные им в Комментарии черновые варианты, отвергнутые автором. Не в силах отказаться от авторства того, что ему нравится, он называет тринадцать выпущенных из поэмы стихов – «прибавление К.»³. Если мы вернемся к ним, то увидим, что среди этих вариантов, столько горячо восхваляемых Кинботом и выдвигаемых им в качестве доказательства того, что Шейд мог бы написать поэму о Зембле, если бы захотел, нет ни единого стиха, который был бы действительно написан Шейдом. (Самая очевидная фальсификация, введенная в примечании к строке 12, даже Кинботу кажется настолько неудачной, что он дезавуирует ее в тексте Комментария.) Эгоизм Кинбота нигде так не комичен, как в Указателе: это просто какой-то взрыв эгоизма, лишающий смысла само обрамление поэмы Шейда Земблей, но какое до этого

Ознакомительная версия. Доступно 28 из 139 стр.