Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Позже Гильермо попал в плен во время конфликта в Вилья-Конститусион. Рейно уже находился в строгой подпольной деятельности, вдали от региона. Львица вышла из логова. Она присоединилась к родственникам, требовавшим освобождения заключённых, начала путешествовать, налаживать контакты и выполнять все необходимые действия для освобождения своего «детёныша» из клетки. Она возила и приводила внуков. Научилась действовать скрытно. Её выражение лица менялось, можно сказать, что она омолаживалась, усиливалась глубина взгляда. Возможно, «внутри» встретилось с «наружным», изменяя путь: жизненный опыт. Наконец, Гильермо — задержанный по распоряжению Национальной исполнительной власти (PEN) — был «выслан» из страны, естественно, в Финляндию.

И она тоже поехала в Финляндию, чтобы встретиться со своим «детёнышем», ставшим львом. Думала ли она, что когда-нибудь вернётся на землю своих родителей? Какие чувства испытывала, снова соприкасаясь с лесами, озёрами и снегами? Надеялась ли, что её сын останется в этой стране, теперь мирной и процветающей, в безопасности от опасностей смутной Аргентины? Фантазировала ли она, идя по улицам Хельсинки под руку с «Вильхо», о том, что Рейно, его жёны и внуки присоединятся к ним в изгнании, обеспечив спокойную старость? Не знаю.

В любом случае, казалось, что мать выбирала моменты страсти в мире своих детей, который, строго говоря, был миром, который она создала; в столкновении «внутри» и «снаружи» преобладали мгновения прошлого и также настоящее, которое, как всегда, составляет будущее в этом настоящем.

Гильермо вернулся в страну незаконно быстрее, чем был выслан легально. Он вернулся в подполье и снова погрузился в активистскую страсть с партнёршей и детьми. Ханна также вернулась в дом на улице Трес-де-Фебреро, теперь ещё более огромный из-за пустоты, оставленной её детьми и их странными, но тёплыми гостями.

Оба брата с семьями находились в подполье, выполняя различные задачи в разных регионах страны. Ханна с горящими глазами и финской кожей, покрасневшей от эмоций, сомнений и страхов, участвовала в тайных встречах, была мостом между семьями, передавала внуков, выступала в роли курьера, возможно, всё более неуверенная в «окончательной победе», поскольку тучи предвещали суровое будущее. Но она доверяла своим детям, как заявляла, не подозревая, что это доверие было проявлением доверия к самой себе.

В 1977 году группы быстрого реагирования напали на дом Рейно, когда ни он, ни его жена там не находились. Были похищены Ханна и свекровь Рейно. Одновременно в других операциях были похищены Гильермо, его жена и их родители. Двое молодых взрослых и четверо взрослых старшего возраста — для нас, пожилых — никогда не появились, став ещё одним случаем массового разрушения семьи государственным терроризмом.

«Почему ты не осталась там, Ана, в своей стране, такой красивой, где, говорят, хорошо живётся?» — спросил мой привилегированный свидетель при возвращении на свои обычные встречи на кладбище. «Нет, это не мой мир, — ответила она, — потому что это не мир моих детей. Это мир моих детей, и я очень горжусь ими».

Предположила ли она, что такая спокойная старость могла быть ценой возвращения «внутреннего»?

Не знаю. Также я не имею права исследовать это «внутреннее».

Рейно почти два метра ростом и весит по сезонам, состоянию духа или кулинарным предпочтениям. Крупный, с образом белого медведя и прямыми светлыми волосами, ещё более светлыми, чем у наших аргентино-колонистских кордовских и сантафесских предков. Голубые глаза и лицо, как будто вырезанное топором.

Гильермо, на пару лет младше брата, среднего роста, скорее низкий и немного пухлый, конечно блондин, но с волнистыми волосами и улыбкой между наивной и соучастной, окружающей умный и мягкий взгляд. За исключением взгляда, он кажется копией Ханны, своей матери. Гильермо — прежде всего художник.

Рейно — мыслитель. Поэт, хотя я не знаю, писал ли он стихи. Быстрый и глубокий мыслитель, способный сказать что-то вроде: «Да, ты пишешь просто, но помни, что простота — это атрибут, а не заслуга», и чей единственный предел иногда обусловлен эмоциональными замками, заставляющими строить вокруг себя, как улитка, непроходимую — и, думаю, невыносимую — «кастеллу» для близких. Никто не идеален. Но помимо этого Рейно способен следовать самым удивительным, иконоборческим, дерзким или мистическим полётам мысли. Ему, как немногим, подходит фраза: «Ничто человеческое мне не чуждо». Кроме того, он обладает чувством юмора, варьирующим от тонкой английской иронии до аргентинской колкости и до гомерических хохотов.

«У меня ещё одна проблема, помимо очевидной лености мозга (хуже — когда мозг поносит, каждый раз, когда думаешь, выходит дерьмо): нехватка времени».

Оба брата выделялись так называемой культурной подготовкой. Они знали обо всём, не только о научных вопросах, где Гильермо специализировался на химии. Они были из числа тех выдающихся продуктов, которых я встречал в Сарате, городе — если такие существуют — маленьких самоучек-гениев, возможно, потому что нет университета.

«Хорошо, что ты остаёшься в Сарате, по крайней мере на этом этапе своей литературной карьеры. Помнишь Хомеро Экспозито? — говорил он. — Сарате — это чудо, которое следовало бы оградить проволокой и брать плату за вход, чтобы его увидеть».

Рейно был преувеличен… немного фанатичен в своём локализме; тем не менее я хочу подчеркнуть это из любопытства. Рейно и Гильермо обладали образованием во всех областях человеческого знания, исключительным среди сверстников в любых социальных кругах, которые они посещали, и, конечно, среди товарищей по ПРТ. Оба едва ли закончили среднюю школу и тем не менее могли обойти в три с половиной круга любого среднестатистического университетского студента, включая аспирантуру.

«Они безжалостно дают докторские степени, потому что предполагают, что должность подразумевает титул. Со мной так было в Мозамбике, где белый-человек-инженер — это одно и то же. Когда я говорил кому-то, что я не инженер, это не достигало цели — избежать несоответствующего титула, а только ставило моего собеседника в затруднение, потому что он оставался без уважительного обращения ко мне […] Университеты выпускают докторов, архитекторов, инженеров серийно. Мы знаем, что у многих из них общая культура соответствует, по военным меркам, званию капрала или максимум сержанта».

Рейно, рациональный и по призванию склонный к утончённому спекулятивному мышлению, был одержим проблемами безопасности. В одном случае, когда готовилась операция в доме Гордого Мадеры, который, напротив, был воплощением небрежности, Рейно настоял, чтобы каждый из участников закрыл пальцы, чтобы избежать оставления отпечатков. После этого он аккуратно собрал все остатки использованных материалов и сложил их в пакет, чтобы Мадера их сжёг. Когда операция была выполнена, напряжение спало —