1000 дней в одиночной камере - Марван Баргути

Я вспомнил то зверское следствие, которому подвергся тогда, в тот день, от рук группы следователей. Самым ужасным, жестоким и зверским среди них был офицер по имени Сами. Их руками, запятнанными страданиями сынов моего народа, я подвергся в 1978 году физическим и психологическим пыткам, мне перекрывали дыхание, избивали, унижали, оскорбляли и угрожали, поскольку они настаивали на обвинении меня в членстве в фидайской ячейке ФАТХ, по делу которой позже нескольким её членам были вынесены пожизненные приговоры, и они до сих пор находятся в израильских тюрьмах, среди них – Фахри аль-Баргути (Абу Шади) и Наиль аль-Баргути.

И большинство заключённых в то время подвергались самым жестоким видам пыток, и я думаю, что я подвергся лишь средним из них, самыми известными из которых была «шабх» (растяжка), то есть длительное стояние со связанными руками и ногами у стены, плюс надевание большого вонючего мешка, издающего отвратительный запах, на голову. Он закрывал моё лицо и мешал дышать, и невозможно было сдвинуть его в течение долгих часов «шабха», пока жизнь и мир перед тобой не становились тёмными, мрачными и пугающими, наполненными страшными призраками. Но даже в этой тьме внутренним взором я видел свет – свет родных улиц, лица товарищей, зелень полей. Этот свет был сильнее любого мешка.

Присутствие Газаля передо мной сейчас заставило меня неосознанно ощупать своё тело и вызвало в памяти все мои боли, особенно когда следователь Сами настаивал, чтобы я снял всю одежду. В то время это было трудным и тяжёлым для школьника, который в своей жизни обнажался только будучи ребёнком. И тот следователь приказал мне раздвинуть ноги, чтобы нанести сокрушительный удар металлическим предметом по моим половым органам, и это был сильный удар, от которого мир сузился до точки белой, жгучей агонии. Целью было не просто причинить боль, а сломать саму человеческую суть, уничтожить будущее, посеять страх в самой глубине существа. Но они не понимали, что, пытаясь уничтожить будущее в одном человеке, они лишь множили его в душах тысяч.

Те дьяволы из следователей менялись ролями в ходе допросов в течение двадцати четырёх часов. Они использовали против меня метод лишения сна, даже запрета закрывать глаза, и каждый раз, когда я пытался уснуть, дежурный офицер, охранявший меня, бил меня по голове, а другой дежурный офицер жестоко пинал меня. Часы теряли смысл, распадаясь на бесконечную череду ударов, криков и ослепляющего света ламп. Сознание начинало плыть, граница между явью и кошмаром стиралась, и единственной нитью, связывающей с реальностью, было одно слово, повторяемое про себя: Палестина. Палестина. Палестина.

Лишение сна было одним из самых тяжёлых моментов и дней в моей жизни, и я никогда не думал, что бессонница может быть орудием пытки такой горечи и жестокости. Хотя я и не любитель сна и привык бодрствовать до поздней ночи в течение многих дней подряд, но на этот раз всё было иначе, поскольку мои руки и ноги были скованы, глаза завязаны, и я находился в тяжёлом и изнурительном состоянии для тела. Они крали у меня не просто отдых, а само чувство времени, покоя, внутренней безопасности. Они пытались превратить меня в разбитый сосуд, из которого вытекает воля. Но воля черпала силы из более глубокого источника – из любви и гнева моего народа.

За те несколько суток, что продолжался этот первый непрерывный допрос, мне удалось поспать, отключиться, может быть, три раза и менее чем на три часа, и невозможно описать состояние, в котором я находился во время допроса, прикованный к стулу, сопровождаемое болями в голове и истощением тела. И каждый раз, когда я пытался украсть немного сна или мгновение дремоты, я слышал сильный удар, от которого вздрагивали мои глаза, сопровождаемый воплями и криками следователя, который выкрикивал оскорбления, угрозы, требовал признаний в несовершённых деяниях. Его голос становился фоном этого ада, монотонным и назойливым, как жужжание хищной мухи.

Дело не ограничивалось лишением сна как средством пытки, они также использовали сильный голод, приводящий к большой потере веса, потому что количество предлагаемой еды было очень мало, только чтобы гарантировать выживание заключённого. Голод был постоянным спутником, тупой ноющей болью в желудке, которая сливалась с общей болью от побоев. Он ослаблял тело, делая его более податливым, но странным образом обострял ум. Чувства затачивались, и каждая крошка хлеба казалась даром, каждый глоток воды – благословением.

Завтрак, который предлагали следователи, состоял из четырёх маленьких кусков хлеба, плюс половина помидора или огурца, а в обед и вечером вид мог меняться, но количество оставалось очень ограниченным, не утоляло голод, и заключённый не мог выдержать в таком состоянии долго без потери здоровья. Это была рассчитанная жестокость, часть системы, призванной сломить не только дух, но и плоть, превратить человека в апатичное, покорное существо, жаждущее только прекращения мучений любой ценой. Но цена нашей покорности была слишком высока – это была бы цена всего нашего будущего, всей нашей истории.

И прежде чем он открыл рот для ответа, я сказал ему: «Я предпочитаю смерть жизни рабом под вашей оккупацией и вашими мифами. Вы можете пытать это тело, но вы не можете поймать ветер свободы, который уже гуляет по нашим улицам и деревням. Я горжусь великим восстанием, которое не остановится, пока знамёна победы не поднимутся в городе Иерусалиме, столице Палестины. И если моя смерть станет ещё одним факелом на этом пути, то я приму её с открытым сердцем. Но знайте, что за мной идут миллионы, и они не остановятся».

Яхья Синвар.

Этот генерал и те, кто был с ним, не стали меня слушать и ушли безвозвратно, их спины выражали раздражение и презрение. Они привыкли к страху, к мольбам, к сломленным взглядам. Непривычен был для них прямой, спокойный взгляд и слова, полные несокрушимой правды. Спустя несколько минут вошла группа следователей, и один из них приказал мне сесть на металлический стул в углу комнаты и приковал мои ноги к стулу, а также мои руки, которые были выведены из-за стула за моей спиной и скованы. Странная, унизительная и болезненная поза, чтобы начать путешествие пыток и допросов продолжительностью более двенадцати часов подряд. Холод металла въедался в кожу, суставы начинали ныть, но я смотрел в стену, на которой, возможно, остались невидимые следы стонов предыдущих узников, и чувствовал их рядом. Я был не один. В этой камере, в этой «бойне», вместе со мной была вся Палестина. И это