Виктор Бакин - Владимир Высоцкий без мифов и легенд

Но иногда было совсем не смешно, а «горько и обидно». Однаж­ды Кочарян был приглашен на «уик-энд» к Роберту Рождественско­му, который в то время снимал дачу в Переделкино. Кочарян при­шел с друзьями, среди которых был и Высоцкий. С изменившимся лицом Рождественский отозвал Кочаряна в сторону:

—  Ты что, с ума сошел!.. Зачем ты его притащил? У меня люди... Отправь его куда-нибудь!

Кочарян отреагировал мгновенно:

—  Мы уходим все вместе!

Пройдет время, и этот поэт будет не стесняться, а гордиться общением с Высоцким: «Высоцкий — это часть, очень важная, зна­чительная часть нашей культуры. Для каждого из нас он необхо­дим по-особенному. Он, так сказать, и общий певец, и общий го­лос, и, в то же время, очень личностный, потому что пел-то он очень личностные песни. Он не пел песен, не писал стихов «вообще». Он был болью, был совестью, был многим, был тем, что так необходи­мо для жизни».

В другой раз Л.Кочарян дал послушать записи первых песен Высоцкого кинорежиссеру Ивану Пырьеву. На что тот сказал: «И ты этого человека пускаешь в дом! Он же вас обворует!»

Мастерство перевоплощаться будет совершенствоваться со временем, и трудно будет убедить себя слушателю, что это не он, Высоцкий, «вращал Землю ногами», что не он носил черный буш­лат... Конечно же, он ходил всю жизнь в горы, он — конькобежец, он — пьяный хулиган и антисемит, он — заполняющий милицей­ский протокол, он — шофер-«дальнобойщик», он — потомствен­ный кузнец, он уродовался вместе с ними на лесоповале... Ново и необычно было появление человека, который голосом и словом под гитару представлял одного из слушателей, часто самого незадачли­вого, духовно обделенного, а то и просто опасного: встретишь — берегись («Я в деле, и со мною нож»), и слушатель-зритель обнару­живал в нем наше общее, что есть в каждом.

«Дворовые» песни... Как и почему они появились первыми в репертуаре Высоцкого? Скорее всего время определило это увлече­ние. Люди, которым надоела приторно-сладкая лирика поэтов-песенников, охотно слушали и распевали блатные и полублатные пес­ни. Весь уклад страны и образ жизни ее населения пропитались ду­хом исправительно-трудовых учреждений. В середине XX столетия Сталин и его окружение начинают средневековую «охоту на ведьм». «Дела» следуют одно за другим: «Ленинградское дело», «Мегрельское дело», «Дело врачей»... Сталинские репрессии охватили все слои об­щества, и любой гражданин мог почувствовать себя в положении зэка, до поры до времени находящегося на свободе. В обществе со­вершенно органично возник интерес к блатной лирике, которая, с одной стороны, отдавала дань тем, кто безвинно отсидел в совет­ских лагерях, а с другой — отражала заразительную блатную ро­мантику, которой переболело не одно послевоенное поколение мо­лодежи. СССР того времени был единственной страной в мире, где интеллигенты — доктора наук, профессора и т. д., — собравшись вместе, пели тюремные песни. Это была дань погибшим и заму­ченным в лагерях, это была солидарность с гонимыми и пресле­дуемыми. В этих песнях они слышали воздух свободы, пусть и во­ровской.

Сам Высоцкий, его коллеги по Школе-студии, друзья по-разному определяют причины появления этих песен.

В.Высоцкий: «Первые мои песни были написаны от имени ре­бят двора, улиц, послевоенных таких вот компаний, которые со­бирались во дворах, в подворотнях, что ли. Очень много песен было во дворах московских в то время. И танцевали, и играли в разные игры — все это было во дворах. Конечно, я думаю, что в этих пес­нях присутствует, безусловно, такая, ну что ли, если можно так выразится, слово нехорошее, но точное, — заблатненная такая ин­формация немножко».

И.Кохановский: "К нам в 1953 году пришла новая учительница литературы. Она открыла нам Бабеля. Мы очень увлекались этим писателем, все его «Одесские рассказы» мы знали чуть ли не наи­зусть, пытались говорить на жаргоне Бени Крика и всех других ге­роев Бабеля. Я бы сказал, что ранний, как говорят, «блатной», а вер­нее — фольклорный, период творчества Высоцкого больше идет от «Одесских рассказов» Бабеля, нежели от каких-то невероятных тю­ремных историй, которые ему якобы кто-то рассказывал.

Почему же «блатная» романтика, а не что-то другое, скажем, лирика, как у Булата Окуджавы, питала темы первых его песен? Ну, во-первых, потому, что и у Булата Окуджавы, и у Александра Городницкого. и, скажем, у Новеллы Матвеевой все сразу было всерьез. У Володи же — все в шутку, все на хохме: и ухарство, и бравада, и якобы устрашающая поза («Я в деле, и со мною нож — ив этот миг меня не трожъ, а после я всегда иду в кабак»). Все это было несерь­езно, все это игра и бесшабашность повесы. Ну, а для всего этого «блатная» тематика — материал, пожалуй, самый благодатный.

И, конечно, не следует забывать, что Володя был актер. Игра была для него так же естественна, как дыхание. И вот одной из ипостасей этой игры, безотчетной и не осознанной до поры, ста­ла «блатная» песня»".

И.Высоцкая: «Несколько приблатненный стиль его первых пе­сен пошел, вероятно, от модного в ту пору репертуара в Школе-студии. В то время когда Володя зачастил к нам на курс, наша одно­курсница Нина Веселовская снималась в картине «Хождение по му­кам». И там для фильма искали песни времен нэпа. Весь курс был заражен этими песнями. Все пели «За две настоящих «катеринки»...», «На Перовском на базаре...» и прочие куплеты того времени. Володя вместе с нами их распевал. У нас было просто какое-то поветрие — эти песни, которые сейчас называют "блатными"».

А.Акимов: «...Артур Макаров нам рассказывал о каких-то сво­их прежних делах. Я не знаю, сколько там было правды, в его рас­сказах, но вдохновляло. И на эти темы Володя тоже писал».

М.Яковлев: «Хорошо помню Николая, двоюродного брата Во­лоди Высоцкого... И вот однажды Николай появляется у нас, появ­ляется после сталинских лагерей. А попал он туда, кажется, за то, что с голоду украл буханку хлеба... В лагере заболел туберкулезом... Я помню, как он уезжал из Москвы — здоровый, ухоженный ребе­нок, — а вернулся, по существу, инвалидом.

...И вот мы втроем — Володя, Коля и я — иногда сидели до утра: Коля рассказывал нам про лагерную жизнь, пел тюремные песни... Я глубоко убежден, что это оказало влияние на первые песни Вы­соцкого...»

И.Высоцкая: «Осенью 60-го года в квартире у Нины Максимов­ны появился племянник (сын ее сестры Надежды) Николай. Подро­стком, оставшись сиротой, он попал в колонию. Много намыкался и настрадался. Больной туберкулезом, тихий, славный, он нашел в Во­лоде душевного слушателя. Спать его устраивали на кухне, и там по ночам он изливал Володе душу, тихонечко пел тюремные жалостли­вые песни и подарил сделанные из газеты и воска тюремные карты. Через полгода он получил крохотную комнатку, был несказанно рад. Нина Максимовна помогала ему, чем могла, налаживать быт».