Четырежды в бегах - Сантери Палерма
— Ох, уж этот грешный мир! Но подождите, когда-нибудь да нагрянет страшный суд…
Понемногу он все-таки начал есть, вначале медленно причмокивая губами, а потом все быстрее и быстрее. Наконец, он поднес чашку к толстым колбасообразным губам и высосал дочиста содержимое ее. Чашку он поставил обратно на подставку у дверного оконца и потребовал добавочной порции… тараканьего яда. Больше еды он на сей раз все-таки не получил, за что обиделся. Он еще долго читал сторожу мораль, прильнув к открытому оконцу, потом вернулся к своей койке и сел читать Библию. Проходя мимо меня, он вытер рот о полы моего пиджака.
Вскоре и я получил обед — похлебку в чашке и пакет. В удивлении спросил я сторожа, кто мне прислал пакет, на что тот ответил, что заботятся обо мне деревенские девушки… Когда я кончил обедать, сторож повел меня в свою избу и посадил на табуретку, около которой на полу валялись ножные кандалы. Сторож наклонился, взял кандалы и сказал:
— Не огорчайтесь, но я получил приказ заковать вас.
Умело опутал он мои ноги кандалами, скрепленными толстой цепью; звякнул большой замок, и все было готово. Приказ был выполнен.
Меня кандалы ужасали; они были страшно велики; я еле поднимал ноги. Я спросил сторожа, зачем он надел на меня такие кандалы, и он мне объяснил:
— У меня нет сейчас кандалов меньшего размера, а пришел приказ заковать вас и послать в губернскую тюрьму Куопио. Приказ от шюцкоров.
Мне было трудно поверить своим ушам.
— Почему? — воскликнул я: — почему в Куопио, а не в Выборг?
— Выборг не нашей губернии. Мы Куопиоской губернии, а бродяги всегда посылаются вначале в губернскую тюрьму, — заявил он. — Оттуда, быть может, пошлют в Выборг. Теперь вы направляетесь к конвойному деревни Ниска, оттуда на станцию Колтимо и по железной дороге через Выборг и Куовола в Куопио. Возможно, что в Нисках найдут вам поменьше кандалы, а я получу эти кандалы обратно…
Через некоторое время он добавил:
— Вы не обижайтесь за кандалы; хорошо, что выберетесь отсюда хотя бы в кандалах…
Он был прав, но меня это мало радовало. Я припомнил старые постановления, по которым бродяг освобождают окончательно лишь при сдаче их родственникам — и то, если губернатор после личного допроса не приговорит за бродяжничество к тюремному заключению. Тут я подумал: «Вот где каша заварится… Каким образом могу я попасть к родным, не зная даже, как их зовут! И как могут родители Вилькмана признать меня своим сыном? А что будет, когда полиция или губернатор узнают, что у меня чужой паспорт, — что мне тогда делать? Следовать ли мне без имени из тюрьмы в тюрьму, подставляя спину под дубинки, пока не кончится власть лахтарей? Неужели мне больше не удастся бежать?»
Я был в явно затруднительном положении, имея за собой свои многочисленные уловки. Озабоченный, я задумался о своем будущем. Оно казалось мрачным, очень мрачным…
Во дворе я видел лошадь, запряженную в телегу. Кучер был рослый и на вид довольно приятный мужчина; конь большой и лихой. Кучер оказался моим новым конвойным, который должен был меня сопровождать до деревни Ниска и сдать тамошнему конвоиру. Он приготовлялся в путь, не сходя с телеги. С помощью сторожа я поднялся на телегу и уселся рядом с кучером. Под звон кандалов уселись рядом с нами еще трое уголовных. Их также направляли в тюрьму. Я повернулся и оглядел их. Лошадь тронулась. Мы ехали, пробираясь сперва между домами, из окон которых на нас все смотрели; особенное любопытство вызывали, очевидно, мои кандалы. Наконец, мы доехали до шоссе и начали быстро удаляться от села Иломантси. Лошадь бежала крупной рысью, даже слишком крупной, принимая во внимание довольно тяжелый груз и осеннюю, грязную шоссейную дорогу. Быстро уходили назад верстовые столбы, быстрее, чем хотелось… В пути мы сделали две остановки, и, пока лошадь кормили, мы грелись в домах.
Было уже темно, когда мы приехали в Ниски. Проезжая мимо первых домов селения, кучер вынул из кармана большой ключ, отпер замки на моих кандалах, снял их с ног и бросил на лежавшее в телеге сено, чтобы они не гремели. Иломантсский кучер был добрый малый, и я на прощание долго жал его руку, когда он собрался ехать обратно в Иломантси. Он кормил меня всю дорогу как сына, не взяв с меня ни одного пенни. Это было трогательно с его стороны. Прощаясь, я сказал ему:
— Вы на редкость хороший человек. Чем это объяснить? В нашей местности постарались убить всех хороших людей: их у нас прозвали «пропагандистами»…
Он, покраснев, посмотрел на меня и, припрыгивая, чтобы согреться, ответил скромно:
— Об этом не стоит говорить… То же самое и у нас делается… Я видел на своем веку свет и прошел школу жизни. Я стал даже зажиточным человеком, вот что…
Не знаю, насколько зажиточен он был. Быть может, он оказался в жизни несколько сообразительнее и сильнее других, благодаря чему добыл себе хорошую лошадь. Быть может, он сумел сэкономить на «хлеб», довольствуясь меньшим рационом древесной коры, чем тот, который поедали соседи… По количеству скота в хозяйстве можно было его отнести к середнякам. Во всяком случае он был славный человек, хотя, явно сочувствуя мне, побоялся дать мне убежать…
Он отправился в обратный путь, а мы вошли в наше новое убежище в сопровождении своего нового конвоира. Камера, была натоплена, и конвоир начал хлопотливо суетиться, приготавливая нам к ужину картофель с салакой. «Пророк» Нийройнен попросил купить себе молока; денег у него оказалось довольно много. Заметив это, я проверил свои карманы: на сей раз из них ничего не убыло. Поужинав, легли спать.
Нас всех поместили в одну камеру. Скоро послышался дружный храп разбойничков разбойничьего государства; пророк храпел сильнее всех. Но я не мог заснуть. Я думал о том, какие кандалы мне завтра достанутся; я желал получить легкие и незаметно заснул с этой мечтой…
Утром проснулся я от звона кандалов. Я ждал появления новых арестованных, но скоро сообразил, что звон слышится из кузницы. Конвоир был кузнецом и что-то ковал. Мы в ответ начали «ковать» в камере, требуя, чтобы открыли дверь. Кузнец открыл дверь; мы попили чаю, умылись. Затем я попросился во двор; к моему удивлению, конвоир согласился:
— Уборная в