Побег из Собибора - Ричард Рашке
«Пошли», — сказал эсэсовец. Он привёл их к высокому бараку, крыша которого была покрыта толем, слегка просевшим от тяжёлого зимнего снега. Эсэсовец толкнул дверь ногой и сказал: «Заходите. И больше никого не впускать!». Он захлопнул за ними дверь и ушёл. Через расположенные под потолком небольшие окна свет почти не проникал, и в бараке было темно как в туннеле. В дальнем его конце мальчик заметил движущуюся тень.
«Кто там? — попытался закричать он, но из его пересохшего от страха горла раздался только хрип. — Кто здесь?»
Тень двинулась ещё раз. «Я тоже еврей, — раздался робкий дрожащий голос. — Я умею рисовать вывески. А ты кто?»
Они уселись в темноте на голый деревянный пол — два рисовальщика вывесок, мальчик, его брат, кузен и племянник. Они были усталыми и голодными, их одолевала жажда, но страх пересиливал все ощущения. Они рассказывали друг другу, откуда их привезли, что случилось с ними по дороге в Собибор и как их отобрали из стоявших на перроне мужчин. Но, в конце концов, все их беседы сводились к одному: что находится за теми воротами с вывеской «Душевые» и куда ведёт опоясанный проволокой коридор, который они закрывают.
Второй рисовальщик рассказал, что сидит в бараке уже целый день. Он видел, как из ворот вышла назад группа евреев. У них были вёдра, лопаты и швабры, и они убирали оставшийся на платформе мусор. Они даже заравнивали следы босых ног на песке. Он предположил, что это неспроста. Очевидно, нацисты хотят заставить вновь привезенных евреев думать, что до них сюда никого не привозили. Но почему? Этот вопрос повис в воздухе, и они не осмеливались давать на него напрашивающийся ответ.
Нацист с длинными руками распахнул дверь. «Ювелир, — закричал он. — Бери ведро и иди за мной».
Они пересекли большой двор, при этом мальчику приходилось почти бежать за нацистом. Кладовая, куда они вошли, была почти до потолка завалена головками сыра, палками колбасы, рыбными консервами и банками сгущённого молока. «Бери всё что хочешь», — сказал нацист.
За 15 лет своей жизни мальчик никогда не видел такого количества продуктов. От запаха сыра у него закружилась голова, но он испугался, что в словах этого странного эсэсовца, который говорил отрывисто, с тяжёлым австрийским акцентом, кроется какая-то ловушка.
«Нет, спасибо, — сказал он. — Я не голодный».
«Лучше бери, — засмеялся эсэсовец. — Завтра будет много работы».
Теперь в словах нациста мальчик услышал угрозу. Он понял, что завтра ему устроят испытание, чтобы проверить его способности в ремесле ювелира и выбрал самую длинную палку колбасы, которая попалась ему на глаза. Нацист отвёл его на кухню, расположенную рядом с кладовкой. Повар налил ему в ведро кофе и дал буханку свежего хлеба.
В темноте мальчик и его друзья как могли разделили поровну хлеб и колбасу. Хлеб они буквально проглотили, а колбасу жевали медленно и долго. Но ни один из них не стал пить кофе. Похоже, в этом ведре мыли кисти для краски, и у кофе был привкус растворителя.
Они ещё долго разговаривали и, когда остальные уже забылись тяжёлым сном, мальчик ещё лежал на полу и смотрел на полоску лунного света, проникающего в барак из окна. Рядом с ним лежал рисовальщик, который попал в Собибор на день раньше него. Вопросы роились в голове мальчика, а перед глазами мелькали лица его отца, матери и сестры.
Что находится за воротами?
Что означает вывеска «Душевые»?
Где сейчас его семья?
Проведёт ли его завтра высокий нацист через эти ворота?
Даже когда в окна стал сочиться утренний свет, у мальчика не было ответа ни на один из этих вопросов.
Глава 2
Весна 1942 г.
Барак был около 20 метров длиной и метров 12 шириной. Голые поперечные балки, поддерживающие ветхую крышу, казались рёбрами какого-то сухопутного кита. Мальчик, Шломо Шмайзнер, чуть-чуть приоткрыл дверь и смотрел в щёлку, потом осмелился выглядывать в окно. Мягкое весеннее утро было огорожено забором из колючей проволоки и сторожевыми вышками. В этих крохотных будках, поднятых на высоту 6 метров, стояли украинские охранники с маузерами. Приставленные к ним лестницы и лёгкие перекрытия, защищавшие охранников от дождя, придавали им сходство с башенками в детских парках, куда подростки забираются чтобы попыхтеть сигаретой и поговорить о девочках. Забор из нескольких переплетающихся рядов колючей проволоки был высотой 2 метра, а столбы, которые её держали, были такими аккуратными, что казалось их установил очень грамотный архитектор.
В двухстах метрах от барака сосновый лес прорезала лента железной дороги. От неё в лагерь отходила боковая тупиковая ветка, способная принять несколько товарных вагонов. Около главных ворот стоял красивый двухэтажный дом, перед которым были клумбы с весенними цветами и аккуратно подстриженными кустами. Шломо видел, как немцы с автоматами входили и выходили из этого дома.
В том месте, которое казалось Шломо центром лагеря, был ещё один забор и в нём те самые загадочные ворота, через которые ушли его родители и сестра. Шломо казалось, что если он напряжёт свой слух, то вот-вот услышит как зовёт его мать: «Шломо, Шломик!» или, по крайней мере, услышит весёлый смех своей сестры. Но со стороны ворот не доносилось ни одного звука. И если бы двор не был засыпан каким-то мелким мусором, никто бы не мог подумать, что вчера через эти ворота прошли 2000 человек. И как это могут столько евреев вести себя так тихо, что их совсем не слышно, удивлялся Шломо.
Три барака, точно таких же, как и тот в котором он находился, были похожи на вновь построенные коровники. Лагерь выглядел очень спокойным, если не считать ходивших по двору украинских охранников и появлявшихся иногда немцев с овчарками.
Теперь реальность Собибора железной хваткой пронзила сознание Шломо. Он попал в огороженную колючей проволокой ловушку с маузерами, собаками и пулемётами. Для 15-летнего ювелира с керосиновой горелкой и напильниками выхода отсюда не было. Но это открытие заставило его и дальше смотреть в окно. Он увидел, как большие ворота вдруг распахнулись, и 50–60 вышедших оттуда мужчин и подростков стали убирать двор. Сердце Шломо подпрыгнуло от радости, когда он разглядел, что один из высоких худых мальчиков это его друг Ави. Шломо не отводил от него глаз, надеясь, что напряжённость его взгляда заставит Ави посмотреть на окна. Ави работал граблями без остановки, но, выбрав момент, когда охранник отвернулся, посмотрел на