Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

Вот ещё один, который был вынужден служить у Семёнова. Всё время службы у него не было имени. Казаки короновали его именем «Жид». Однажды его друг стал протестовать против этого, и по этой причине протестующий получил пулю от своего «начальника»[117] и скончался на месте.

И в различных рассказах отражался ужас гражданской войны, страшной ненависти между красными и белыми, доходившей до того, что очень часто пленных не брали, а убивали на месте. У белых даже погоны срезали вместе с плотью.

Мы уже прошли всё Восточно-Китайское море и приближаемся к Южно-Китайскому морю. Нас отделяет от него пролив между Китаем и островом Тайвань (Формоза). Оба моря по сути являются частью Тихого океана. Каждое утро мы бежим к бюллетеню, в котором сообщается, где мы находимся, а также опережение или отставание нашего корабля от графика.

Итальянский консул в Шанхае возвращался домой на нашем корабле. Многие итальянские шансонетки, работавшие в различных клубах Шанхая и других портовых городах региона, также направлялись домой. Им нечего было делать, и они часто пели хором для пассажиров.

Однажды я подошёл к одной из них и попросил её спеть самую известную итальянскую песню в Америке «О, Мари». Она извинилась, что она не знает её. Я посмотрел на неё с удивлением. Я объясняю, что эту песню поют в Америке во всех магазинах, где работают итальянцы. Она не знает эту песню. Я напеваю для неё мотив. Она не знает его. Она идёт ко второму, к третьему — они не знают. Наконец она подошла к дирижёру. Последний подхватил мотив и с большим энтузиазмом спел её — «О, Мари». Песня понравилась публике, и итальянцу пришлось петь её несколько раз. Потом девушка объяснила мне, что песня сицилийская, а она уроженка Палермо. Она не знает сицилийских песен. Я, конечно, извинился перед ней… Были и любительские вечера пения. Каждый мог петь на том языке, на котором хотел. У нас, евреев, были хорошие певцы, и они часто выступали с русскими, идишскими и еврейскими песнями, и публика их хорошо принимала. Китайские и японские песни претерпели у нас ужасный провал. Европейцы не смогли их выдержать. Публика очень хорошо приняла песни индусов. Большие аплодисменты вызывали только итальянские песни, и итальянский консул, который посещал все музыкальные вечера, был очень воодушевлён большим успехом итальянских песен и очень гордился им.

Для гоев песни на иврите звучали лучше, чем идишские. Такая оценка меня немного раздражала: принижать мой идиш! Поэтому я нашёл утешение в том, что английские песни были приняты ещё холоднее.

Мы жили на палубе и проводили время совершенно отдельно от других пассажиров. Прежде всего, мы все жили, общаясь между собой. Во-вторых, мы жили по-коммунистически. Кроме того, все мы были одной группой друзей, движимой одним желанием, одним стремлением, одним идеалом. Все несли ответственность за каждого и каждый за всех. Рассказывали истории о движениях борьбы за наши идеалы, об оставшихся товарищах, о Земле Израиля, о строительстве нашей страны. Все внимательно слушали. Очень старательно учили иврит. Часто читались лекции об Эрец-Исраэль. Кроме того, я взял с собой в Землю Израиля две книги, изданные в Америке: «Изкор» и «Эрец-Исраэль»[118] Бен-Гуриона и Бен-Цви, и все изучали эти две книги и говорили о них. Часто читались целые главы. Люди скорбели о необыкновенных героях, павших в борьбе за нашу страну, а книга «Эрец-Исраэль» вдохновляла и призывала нас к здоровой нормальной жизни в еврейской общине.

А воспалённое воображение рисовало прекраснейшие картины. Мы гордились тем, что мы в числе первых халуцим, поехавших в Израиль, мы были счастливы, что являемся авангардом, и дела у нас идут очень хорошо.

Но, как мы будем жить там? Наше путешествие только началось. Мы сгорали от нетерпения.

Все, кроме одной девушки, сибирячки из Иркутска, чувствовали себя превосходно. Всю дорогу девушку мучила морская болезнь. Она была больна, в шоке, думала, что умирает, и звала на помощь мать по-русски. Мы перепробовали всё, но ничего не помогло. Обращались к корабельному врачу, но он тоже не смог ей помочь. Но как только мы останавливались где-нибудь в порту, и она чувствовала сухой воздух, она снова выздоравливала и чувствовала себя также хорошо, как и мы все. Путешествие из Шанхая в Гонконг заняло десять дней, и 23 апреля мы остановились в гавани Гонконга и ту ночь провели на корабле, не высаживаясь в порту.

Стыдно сказать, что я заснул по пути в Гонконг, где корабль остановился в два часа ночи, а проснулся около четырёх часов. Ещё не рассвело. Небо было тёмно-синее и везде чистое, как свежевымытое. Множество звёзд сияли, горели, светились. Настолько ярко, что при свете луны и звёзд можно было бы читать книгу. Прекрасная ночь. Даже в Калифорнии я не видел таких ночей. Я вышел на нос корабля, чтобы посмотреть на Гонконг, и удивился ещё больше: высокие горы, которые упираются в небо, и на склонах гор видны огоньки из окон, а внизу море вспышек, и мне трудно отличить мерцающий свет из окон от звёзд на небе. Благодаря горам электрические огни сливались со звёздами. Я чувствовал себя опьянённым. Я был воодушевлён в высшей степени. И я не мог покинуть это место. Для меня это было чудом за пределами чуда. Я так и простоял до рассвета. И наша компания проснулась.

— Мы уже в Гонконге? — спросили меня.

— Мы стоим здесь уже какое-то время, — ответил я, — приходите и посмотрите, как прекрасен Гонконг.

Наш корабль находится в порту Гонконга. Гавань — одна из лучших в мире. Корабль стоит у самого берега. Вам не нужно плыть на лодке, вы выходите с корабля прямо на сушу.

Бедные китайцы приезжают к нам на корабль на своих «джонках» (лодках) и предлагает нам купить их товары: кружева, вышитые сумочки, туфли на шпильках. Различные безделушки из бумаги: храмы, резные драконы, сладости и закуски. «Водные люди», даньмин[119], также подъезжают на своих джонках просить еды. Они приезжают с жёнами и детьми, мы им кидаем, что только можем. Почти все пассажиры бросают им еду, закуски, а также деньги. Но больше всего им бросают из кухни.

Часы пробили десять, и подошли представители британских властей, взяли наши паспорта, поставили