Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Вечером у Кассирера встретил поэта Шёнланка[230] из группы спартакистов. Он с негодованием отверг мои подозрения о провокаторах. Он пришел протестовать против решения властей вернуть Шерлю конфискованный Lokal-Anzeiger – газету, которую спартакисты ранее экспроприировали. Утверждал, что только «Спартак» может дать выход ярости миллионов возвращающихся солдат. Если лишить их трибуны, этот яд будет разъедать всё изнутри.

Сегодня в одиннадцать утра перемирие вступило в силу. Война окончена.

Берлин. 12 ноября 1918 года. Вторник

Австро-Германия[231] провозгласила себя республикой и присоединилась к Германской империи. – В полдень виделся с Шикеле, который направлялся от Гаазе из здания Имперской канцелярии. Похоже, Гаазе исполняет обязанности рейхсканцлера вместе с Эбертом. Он поручил Шикеле самостоятельно наладить в Швейцарии связь с французскими социалистами. Но Шикеле должен был пойти со мной к Зольфу, чтобы тот не оказался в стороне. – Днем в Рейхстаге, в комнате фракции «Союза нового отечества». На вопрос Кестенберга дал согласие войти в правление. Как и во времена Французской революции, здесь формируются клубы, где заранее обсуждаются и решаются политически важные вопросы; для заседаний они отвоевали себе помещения фракций Рейхстага. «Союз нового отечества», «Активисты» (группа Курта Хиллера) и другие заседают там же, как и советы солдатских и рабочих депутатов. Несмотря на строгую охрану (попасть внутрь теперь можно только по красному пропуску солдатского совета), картина в Рейхстаге с первой ночи революции не изменилась – разве что грязи скопилось еще больше. Повсюду окурки, разбросанные клочки бумаги, пыль, уличная грязь на коврах. Коридоры и галереи кишат вооруженными людьми, солдатами и матросами. В зале на ковре сложены пирамиды из винтовок; в клубных креслах развалились матросы. Полный беспорядок, но царит спокойствие. Старые слуги в ливреях безучастно и робко снуют среди всего этого – последний отголосок прежнего режима. Депутаты от буржуазных партий полностью исчезли. – В городе сегодня всё спокойно; фабрики снова работают. О перестрелках ничего не известно. Примечательно, кстати, что в дни революции, несмотря на уличные бои, трамваи ходили исправно. Электрическое освещение, водопровод, телефон также ни на мгновение не прекращали работу. Революция создавала лишь небольшие водовороты в обычной жизни города, которая спокойно текла в привычном русле. И, несмотря на частую стрельбу, убитых и раненых было на удивление мало. Эта грандиозная, потрясающая основы мира перемена пронеслась сквозь будничную жизнь Берлина словно детективный фильм. – В шесть часов вместе с Шикеле и Паулем Кассирером был у Зольфа, чтобы получить от него подтверждение поручения Шикеле. Зольф дал его без возражений. Казалось, он ощущает себя теперь лишь исполнительным органом революционной власти, по сути смирившись. Я продиктовал ему телеграмму для Ромберга, которую он, не задавая лишних вопросов, записал. Бразды правления, судя по всему, действительно ускользнули из рук прежних чиновников. – Вечером у Пауля Кассирера, где были Шикеле, доктор Брайдшайд от «независимых», Гуго Симон, молодой Штайндорф и доктор Ликтайг. Преобладающее впечатление от разговора – отсутствие четкого руководства у правительства. Должности раздаются по прихоти, как, например, скандальным образом прусское министерство просвещения досталось Адольфу Хофману, который не различает грамматических форм «мне» и «меня». Гаазе придерживает за собой иностранные дела, заявляя, что это неполитическое ведомство. Ошеломляюще подействовало падение Беерфельде, который сегодня арестовал военного министра Шойха и за это был немедленно изгнан из солдатского совета. Брайдшайд, по всей видимости, хочет заполучить в свои руки иностранные дела, и Шикеле его в этом поддерживает. После беседы со мной в соседней комнате Шикеле спросил, не соглашусь ли я стать преемником Ромберга в Берне. Я ответил, что из чувства лояльности вынужден отказаться, однако готов занять пост рядом с ним в качестве советника, назначенного новым правительством. Завтра Шикеле предстоит снова обсуждать внешнеполитические вопросы с Гаазе, чья нерешительная и двусмысленная позиция его весьма удивила и обескуражила. Симон сказал мне, что, по его убеждению, мы движемся к хаосу, поскольку никто в правительстве не знает, чего он на самом деле хочет. Беспорядок на улицах был бы менее пагубным, чем этот беспорядок в умах руководителей революции, если это подтвердится. Брайдшайд, один из организаторов революции, рассказывал, что в Берлине было три тысячи вооруженных гражданских лиц, «черные коты», которые должны были вмешаться, чтобы сломить сопротивление правительства или верных кайзеру войск; однако в дело они так и не вступили, поскольку старый режим рухнул при виде первого же развернутого красного знамени, бесследно испарившись. – Поляки вторглись в Верхнюю Силезию.

Берлин. 13 ноября 1918. Среда

Утром мне телефонировал Лотар Шпитцемберг насчет своей жены, не грозит ли им постой от возвращающихся войск; сам же он «некоторое время будет отсутствовать и недоступен». Очевидно, императрица покидает страну. – Виланд Херцфельде заходил в офис. Он хотел узнать, что собой представляет «Совет работников умственного труда». Я направил его к Кестенбергу. – В час дня поехал к Гаазе в имперскую канцелярию. В красивом вестибюле в стиле ампир – множество ожидающих просителей в мягких шляпах. Такого столпотворения здесь никогда не бывало. Мальчик-посыльный указал мне наверх, где еще несли службу несколько ливрейных лакеев с прежних времен. В последний раз я был здесь неделю назад, еще при принце Максе, в начале разгрома; с тех пор запустение стремительно усугубилось. Цыганщина проникла и сюда. Конгресс-зал был пуст, если не считать какого-то литератора с красным бантом в петлице, который ждал вместе со мной. Гаазе вышел из одной из гостиных слева и пригласил меня к себе. Невзрачный человек небольшого роста, с дружелюбными манерами, присущими евреям, он напомнил мне Хлодвига Гогенлоэ, только в семитской версии. Он сидит за письменным столом Бисмарка; его можно узнать по медной пластине. Я пришел по поводу налаживания связей с Францией, в частности немедленно – с французскими социалистами. Гаазе сказал, что лучше всего ему бы самому поехать в Швейцарию; но сейчас это невозможно. Однако французы знают, что он еще до августа 14-го года был против войны и участвовал в ней лишь ради того, чтобы не подорвать единство партии, пока это в конечном счете не стало для него невозможным. Пусть Шикеле этим занимается; я буду помогать. Культурные связи, которые находятся в моих руках, чрезвычайно важны. Я ответил, что, разумеется, остаюсь в его распоряжении; но если он или новое правительство предпочтут другую кандидатуру, то готов и немедленно уйти. Гаазе ответил, что я его вполне устраиваю; но ему нужно обсудить этот вопрос с коллегами: он просил меня перед отъездом зайти к нему еще раз. Внизу я встретил Гуго Симона, которому как раз предложили пост товарища[232] министра в прусском министерстве финансов. Он направлялся к Гаазе, чтобы